попляшет, сволочь», – думал Саша. Потом его мысли переключались на поломанный велосипед, который, он это знал, сам он никогда не починит. Отец отойдёт и поможет, но сейчас Саша не был уверен, что хочет его помощи, вообще хочет ли велосипед, подаренный отцом. Уже почти засыпая, Саша подумал, что в чём-то отец прав: он и правда трус и слабак. Ну почему он такой, в кого? Уж точно не в папу. Папу он уважал, а как же иначе.
Из раннего детства Саша запомнил отца в гимнастёрке. Она была старая, в дырах, папа носил её дома. Ещё у него была во многих местах истрепанная и прожжённая кожаная танкистская тужурка, которая Саше очень нравилась. Папе, однако, фронтовая одежда не казалась такой уж привлекательной. Для работы у него был единственный костюм, на который он прикрутил орденские колодки. Никаких особых наград он за войну не получил.
Отец родился в девятом году, в Рязанской области, в семье крестьянина-середняка. Коллективизация их семьи не коснулась, потому что дед деревню не любил и ушёл в Москву, заделавшись стекольщиком, сын ушёл с ним. В самом конце 20-х молодой стекольщик понимал, что стекольщик, чистильщик или точильщик – это частник, что надо выбираться в рабочие. Он поступил на рабфак, а потом сразу в Московское бронетанковое училище, где познакомился с молоденькой девушкой-гардеробщицей и перед самой войной женился на ней. В 39 году у них родилась дочка Людмила. Молодой лейтенант Иван жил с женой в чуланчике. Ночью, в сентябре того же 39 года за ним пришли и отвезли на Ходынку, где задавали странные вопросы, на которые он практически не отвечал. К утру отпустили и сразу дали направление на Дальний Восток, куда ему пришлось немедленно уезжать с семьей. Не успел Иван приспособится к службе, как у него пропал табельный пистолет, кто-то его украл. Разговор был короткий: трибунал и лагерь. Даже тогда Иван понимал, что пистолет у него исчез неслучайно. Зачем кому-то понадобилось сажать молодого танкиста? Неизвестно. Кавалерист Ворошилов делал всё, чтобы находить среди танкистов врагов народа. Отец провёл в лагере три долгих года. Про лагерь, однако, он всегда говорить избегал, Саша так и не понял, как он свою отсидку воспринял: то ли обиделся на Советскую власть, то ли считал всё недоразумением? Осенью 41 года Иван записался в штрафбат и ушёл на фронт. Саша так никогда и не узнал, было ли это отцовское решение добровольным. Может быть да, а может и нет.
По тем временам в отцовской истории не было ничего примечательного: серьёзное ранение под Мариуполем, госпиталь, потом ещё две контузии. Войну он закончил в Праге, майором-танкистом, прослужил там ещё какое-то время, так как его часть была брошена на подавление мятежа. Много лет спустя Саше где-то попались в интернете фото той старой «пражской весны». По центру города идут танковые колонны, а в одной из машин сидит молодой боец. Саша вглядывался в фото в надежде увидеть папино лицо, но видел только чужие немного растерянные лица. «Почему нас так встречают, мы же их освободили…» Какая была путаница. На одной из фотографий изображена надпись мелом, советская звезда соединена знаком равенства со свастикой. А на танке кто-то написал «го хоум», но разве кто-нибудь мог тогда понять эту надпись на английском. Саша гордился советскими танками на улицах Праги, не принимая правоты, уверенных в своём праве на свободу, чехов.
Отец на получил ни одного ордена, вернулся только с несколькими медалями. Он, правда, и не ожидал, что Родина оценит его подвиги, бойцы штрафбатов должны были благодарить судьбу, что вернулись живыми. Из армии отца сразу уволили, и на работу он не мог устроиться довольно долго. Через знакомых с большим трудом устроился на механический заводик на Пресне специалистом по дизельным моторам. Так отец на этом заводике всю жизнь и проработал.
Эта часть папиной биографии представлялась Саше героической, он отцом гордился, и многое ему потом в его характере казалось объяснимым: лагерь, война, несправедливости власти. Мог ли он быть другим? И всё-таки Саша ничем не мог объяснить себе грубость отца к матери. В десятом классе, когда после интенсивных и серьезных занятий спортом Саша превратился в довольно крепкого сильного парня, он наконец смог положить конец отцовскому рукоприкладству. «Так, хватит! Оставь её! Пока я здесь, ты мать больше пальцем не тронешь!» – Саша перехватил уже занесённую отцом руку. Если бы отец постарался его ударить, то Саша бы не знал, что делать, он был совсем не уверен, сможет ли он драться с отцом, ударить пожилого человека у него бы не поднялась рука. Отец в драку с сыном не полез и мать больше никогда не бил. Каким-то образом он понял, что в доме теперь было два мужчины, но это его не радовало, хотя он так хотел видеть своего Сашку «настоящим мужиком».
Став взрослым, наблюдая папино угасание, старческую беспомощность, бессилие, горечь, сознавая, что отец прожил трудную, несчастливую жизнь, Саша очень многое ему прощал. И всё-таки старый Иван мог вызывать в нём уважение, но любви не вызывал. Слишком отец был с ним в детстве жесток, слишком ко всему, выходящему за рамки дисциплины, равнодушен, вспыльчив, несправедлив к дочери, у которой из-за него были ужасные проблемы, которых могло бы и не быть. Так Саша папу и запомнил: жесткий, скрытный, малокультурный, никого не привечающий и одинокий, под конец сгорбленный, неходячий. Саша поднимал отца на руки, мыл в ванной, ему было его жалко. Зато мать потом передала Саше последние отцовские слова, которые он успел ей прохрипеть перед смертью: «Держись, мать, за Сашку». Признал-таки в нём мужчину, который станет матери опорой. Что ж, Саша был рад, хотя ему он никаких наставлений напоследок не сделал. Они вообще никогда ни о чём не разговаривали, Саша даже не был уверен, что отца сколько-нибудь вообще интересует его жизнь. Пришёл пару раз на бои, Саша победил, и видел у отца на лице улыбку. Вот и всё. За всю жизнь пару раз. Что происходило у отца в душе? Конечно, он был на власть обижен, хоть и считал себя «маленьким винтиком». Отцу хотелось справедливости. В 56 году он был полностью реабилитирован, но в партии его не восстановили, даже не объяснив почему. Отец писал письмо 22-му Съезду партии, с нетерпением ждал ответа, но так никогда его не получил. Прав он был насчёт винтика, зачем винтику отвечать. Впрочем, обсуждать всё это папа отказывался, ни с кем не желая делиться своей горечью.
