дома Ахмедовых с тяжёлым сердцем.
Пакет с конфетами и печеньем оставляю в прихожей, у самой двери. Надеюсь, дети найдут его раньше отца.
Я уже несколько раз предлагала посадить Исмаила — причина бы нашлась.
Но Мадина стояла на коленях, просила: «не трогайте его».
И я отступала.
Глава 11.
От Ахмедовых еду к Галицыным. Район другой — но такая же окраина, где дома буквально липнут к друг другу.
Лестница пахнет плесенью и чем-то кислым. Когда дверь открывается, меня встречает пьяная мать — еще совсем недавно очень красивая женщина. Высокие скулы, изящные пальцы, тонкая шея. Всё это было когда-то. Теперь — опухшее лицо, под глазами серые тени.
Работала в школе, у детей. Её уволили после истории с дочерью.
Скорее всего, им придётся переезжать — позор не щадит ни хороших квартир, ни старых связей.
— О, администрация пожаловала. Что, из города нас выставите? — голос звучит горько, с ехидцей. Но за ней слышится паника. Боль, которую она прячет за дешёвым алкоголем и сигаретным дымом. Раньше я думала, что и моя мама прячет какую – то боль, но порой люди просто не умеют быть добрыми.
— Можно мне с Антониной поговорить?
— Иди, говори. В спальне её заперла. Видеть не могу.
А ведь говорила — не связывайся с этим ублюдком.
Она разворачивается, покачиваясь, и уходит на кухню. Запах спиртного тянется за ней шлейфом.
Я делаю шаг вглубь квартиры, уже собираюсь дотронуться до ручки двери, ведущей в комнату девочки…
…когда телефон в кармане дрожит.
Марк.
На этот раз беру трубку. И в голову сразу приходит идея.
Скажу, что ужин — идея мамы. Что она мечтает покрасоваться с новым носом. Пластический хирург, подарочный сертификат, «после 60 — жизнь только начинается».
Правдоподобно? Очень.
— Да, Марк, я тут занята немного.
— Чем? Покупаешь накрахмаленные салфетки для ужина?
Зря взяла трубку. Его голос холодный, сдержанный, и я сразу чувствую: он ещё не остыл.
— Нет. Приехала к девочке, которая хотела покончить с собой. Потому что её первый секс сняли на камеру.
Знаю, жестоко.
Давлю туда, где ему больно. Где у него всё ещё ноет и стучит.
Чувство вины всегда с ним. Я знаю, как её разбудить.
— Понятно. Даш, нахер тебе этот ужин?
— Это не мне. Это мама хочет показать чудеса пластической хирургии.
Ты же помнишь — ей недавно нос сделали и морщины убрали.
Пауза. Длиннее обычного. Даже дыхания не слышно.
— Даш, твоя мама считает нашу квартиру лачугой для ночлега и никогда не соберется там ужинать.
Ну да. Неувязочка.
— Это просто ужин.
— Ну да, ну да. Раз просто — я своих балбесов тоже позову.
— Без проблем. Чем больше народу, тем веселее.
— Это говорит мне женщина, которая уже третью годовщину свадьбы отмечает в постели за любимым сериалом, — бросает он.
И отключается. Просто. Без прощания.
Сказал своё последнее слово и ушёл, как обычно.
Как будто так и надо. Как будто всё уже понятно.
Я остаюсь в полумраке прихожей, с телефоном в руке и чувством, будто разговор не закончился — а просто упал в пропасть.
— Я не поняла, вы сюда по телефону, что ли, пришли базарить?! — рявкает мать Тони, и от её голоса звенит в висках.
Я качаю головой, стараясь не сорваться, и толкаю дверь в комнату.
Пусто.
Пустая кровать, мятая простыня, открытая тетрадь на полу с буквой «С» на каждой странице, пахнет пудрой и дешевым лаком для волос.
Слишком тихо.
— Может, в ванной, — бросает мать. — Она часто там сидит.
Мурашки по спине, пальцы леденеют. Что-то не так.
Я шагаю к двери в ванную, толкаю её — заперта.
Сердце будто подвисает в груди.
— Тоня, открой, пожалуйста. Тоня! — стучу, прижимаясь ухом к двери.
Тишина. Какая-то плотная, глухая. Становится трудно дышать.
— Отойди! — мать толкает меня в бок, отбрасывая в сторону, и в следующую секунду буквально выносит дверь плечом. Та с глухим щелчком распахивается.
На полу, между ванной и стиральной машинкой, сидит Тоня.
Худая, в обтягивающей футболке, с мокрыми волосами.
В руках у неё лезвие — тонкое, дрожащее, как сама девочка.
Глаза расширены, кожа бледная. Вены чистые. Но это вопрос времени.
И в этот момент, когда всё, казалось бы, требует тишины и такта, мать вместо того, чтобы броситься к дочери и обнять её — бьёт по щеке.
Резко. Громко. С хрустом эмоций.
— Да как ты заебала! Сначала даёшь кому ни попадя, а потом под статью меня подгоняешь!
Голос срывается в истерику.
— Заберите это чучело! Она мне больше не дочь!
Она уходит. Просто разворачивается и уходит, хлопая дверью так, что в коридоре дрожат стены.
Я выдыхаю. Считаю до трёх.
Берусь за первое, что под руку — полотенце – заворачиваю ее худое тело.
Набираю Костю — нашего водителя из администрации. Он обычно приезжает, чтобы отвезти родителей или детей в центр соцпомощи, откуда их уже распределяют по разным районам.
Не берёт.
Конечно. Когда больше всего нужен — всегда глухо.
Одна я её не дотащу. Девочка почти не держится на ногах. А мама, судя по всему, не помощник.
И тут — звонок.
Тася. Не вовремя, конечно.
— Мам, ты где?
— Да, по работе. У тебя что-то срочное?
— Нет. Просто увидела твою геолокацию. Подумала, может, ты себе тоже мужика решила завести.
— Доча, сейчас мне не до твоих фантазий.
Пауза.
— Ты, кстати, в клубе? Помочь не хочешь?
— Ну, могу приехать.
— Возьми с собой какого-нибудь мальчика. Только не хилого.
— Да кого тут возьмёшь… Один Тагир вон грушу молотит.
— Вот его и возьми.
— Он придурок, мам.
— Мне помощь нужна. Ты слышишь?
— Ну вообще, как бы не ты всем этим заниматься должна... — Молчит секунду. — Ладно, сейчас приеду. Эй, ты! — кричит она уже кому-то в сторону, и звонок обрывается.
Я закатываю глаза, пряча улыбку.
И когда моя вежливая принцесса успела стать такой дерзкой и бессовестной?
Но хоть приедет.
Я помогаю Томе одеться. Пальцы у неё дрожат, губы пересохли, движения неловкие. Тело будто не слушается.
Из коридора доносится крик — мать не шутит. Бросает в сумку вещи дочери наобум, будто избавляется от мусора.
— Чтобы ноги этой больной в моём доме не было! — орёт она, срываясь, будто
