меня как маленькую кормит. Наверное, я сейчас действительно как маленькая — ни разговаривать нормально не могу, ни шевелиться, даже руки поднимаются с трудом. Кстати, судя по всему, я минимум сутки ничего не ела, что в целом хорошо, значит, в туалет меня потянет нескоро, хоть не так больно будет. Помню, когда меня Валера… Надо забыть, надо. Всё, там я умерла, теперь важно не умереть ещё и здесь.
Интересно, каким стал Стас? Наверное, тоже лет одиннадцать-двенадцать… Узнает ли он меня? Снова я возвращаюсь к этому вопросу. Я думаю, нет, я верю: он обязательно узнает меня! Иначе быть не может, ведь я без него не смогу! Тётя Сара останавливается, с тревогой вглядываясь мне в лицо, затем вздыхает, откладывая ложку и котелок, чтобы молча обнять меня.
Я сначала замираю, а потом расслабляюсь в её добрых руках. Я просто кожей чувствую исходящее от неё тепло, отчего мне становится спокойнее и не так больно. Я понимаю, что здесь нет той мази, которой меня намазала Вера, поэтому терпеть надо будет ещё очень долго. Но я потерплю, ради Стаса я всё-всё вытерплю. Главное, чтобы он пришёл… Я на всё согласна, лишь бы он был! Лишь бы обнять его, а там ничего не страшно, потому что это же он!
Я слышу, кто-то идёт. Понимаю, что не могу услышать, потому что других-то я не слышу, но сейчас просто тянусь навстречу тому, кто идёт, чтобы увидеть, ведь это наверняка Стас. Кто ещё может почти бежать сюда? Я осторожно высвобождаюсь из объятий тёти Сары, чтобы повернуться, подаваясь вперёд. Несмотря на скачком усилившуюся боль, я тянусь, потому что чувствую — он идёт! Это же он!
— Лерка! — слышу я выкрик и вдруг чувствую такие знакомые руки.
Он изменился, но этот жест, это движение, эти интонации я узнаю из миллиона. Стас пришёл! Я обнимаю его и плачу, не стесняясь, потому что это же он. А мой любимый обнимает меня таким родным жестом, гладит по голове и будто защищает от всего мира.
— Лерка, живая, — выдыхает он.
— Любимый, — отвечаю я ему, ни разу не заикнувшись, потому что это же он.
Амс либе
Тётя Сара и дядя Изя стоят и смотрят на нас со Стасом. Мне кажется, что даже боль унялась, ведь он рядом, он пришёл… Любимый вытирает мои слёзы, очень бережно прижимая меня к себе. Он ничего не говорит, но сейчас и говорить ничего не надо, мне хватает просто того, что он рядом.
— Смотри глазами[19], Изя, — говорит тётя Сара. — Закрой рот с другой стороны[20] и просто смотри, что такое амс либе[21].
— Вундер[22], — вздыхает дядя Изя. — Просто чудо какое-то, даже и не верится… Им же и двенадцати ещё нет.
— Мальчику есть, — хмыкает она. — Она и выжила только, о нём думая, видала я такое…
Я улавливаю их разговор краем уха, вцепившись в любимого. Кажется, нет такой силы, что сможет расцепить нас, и все вокруг понимают это. Одежда на Стасе непривычная, а ещё и автомат есть необычный — он на спину закинут, я сразу и не увидела. Но мне это не важно, главное же, что он рядом!
— Я с-совсем не-некрасивая с-сейчас… — шепчу я ему, обнимая за шею.
— Ты всегда красивая, — гладит он меня. — Самая красивая моя любимая девочка.
От этих слов я растекаюсь у него в руках, а Стас очень ласковым тоном спрашивает тётю Сару, что со мной. Почему он так спрашивает, я понимаю — не хочет меня пугать, а я… мне так хорошо, когда он рядом, даже почти совсем не больно. Затем любимый укладывает меня обратно лежать, но всё равно обнимает при этом. Мы совсем не расцепляемся, как будто стали единым целым.
— Деточки, видимо, останутся тут, — констатирует тётя Сара. — То и ладно.
— Она без меня не сможет уже, — отвечает ей мой любимый. — Надо будет как-нибудь утрясти это с командирами.
— Изя за тебя поговорит, — улыбается ему она. — Шо они, не люди?
— Я ухаживать умею, — предупреждает Стас. — Особенно за моей любимой, так что могу заменить, если что.
— Вот так, Изя, видишь? — спрашивает дядю Изю тётя Сара.
Я не вижу, что происходит, потому что только на Стаса смотрю. Но он понимает, что для меня переход оказался слишком быстрым, поэтому я ничего не понимаю ещё, поэтому мой любимый убирает подушку, придерживая меня, и садится так, чтобы моя голова у него на коленях была. Я закутана в тёплое одеяло — холодно вокруг, но, когда он рядом, мне всё равно. Я счастлива, потому что любимый же рядом!
— Ты всё забыла, — говорит он мне, и я понимаю, почему — это для взрослых. — Мы с тобой в Одессе, это приморский город, в котором сейчас фашисты — и немцы, и румыны. Мы под землей, в катакомбах, поэтому нас не найдут. Голода теперь больше не будет, мы поезд… хм… максимум, могут попробовать залить газом или дымом, но вряд ли получится. Поэтому можно считать, что в безопасности. Родителей ни у тебя, ни у меня нет, убили их, нас спасли партизаны, вот и воюем…
— А т-ты все-всегда бу-будешь? — спрашиваю я его.
— Всегда, — твёрдо отвечает мне Стас. — Даже не сомневайся!
— Т-тогда я н-на в-всё с-согласна, — говорю и прикрываю глаза, потому что устала уже сильно.
— Отдыхай, маленькая, — гладит он меня таким знакомым-знакомым жестом.
А я погружаюсь в дрёму, отдыхая. Всё так быстро происходит вокруг меня, я даже не успеваю приспособиться, хотя очень хочется остановиться и понять, что вообще происходит. Но благодаря Стасу и тёте Саре, до меня доходит.
Итак, я оказалась во время Великой Отечественной Войны, о которой знаю, что погибло много людей, но мы всех победили, хоть и не до конца, получается. Можно сказать, я о войне знаю только то, что она случилась и в ней были фашисты. Стас, видимо, знает намного больше, потому что он умный. Так вот… Девочку Леру, как я поняла, поймали злые нелюди, желавшие убить и тётю Сару, и дядю Изю, и моего самого любимого мальчика на свете. Они её били, а потом, наверное, хотели сделать то, что Валера со мной сделал, поэтому она умерла, и пришла я.
А что случилось с мальчиком Стасом, я не знаю, он расскажет, наверное. Надеюсь, им там, куда уведёт тётя Смерть, будет хорошо. Я дремлю, но не сплю, потому что мыслей много. Получается у меня, что Вячеслав
