Игоревич даже не пытался остановить кровь, а просто нас выкинул. Но так и хорошо, я же всё равно без Стаса не смогла бы жить. Мир, в котором человечество уничтожило себя, остался в прошлом, хотя я не уверена, что именно уничтожило. Когда я умирала на снегу, мне показалось же что-то странным… Могло ли так быть, что это было неправдой?
Вот если сейчас подумать… Я умею! Если подумать… У нас внутри были только сироты, ну, в бункере. Снег был… Но он и по времени должен был быть. И холод не такой, чтобы мгновенно умереть от него. Но если ничего не было, то мои родители бы меня искали! Ну, наверное… Почему я думаю, что это могло быть просто шоу какое-нибудь? Ведь точно что-то было…
— Станислав, — слышу я сквозь дрёму мужской голос, но не пугаюсь, потому что Стас защитит, я это точно знаю, — твои выходы закончились.
— Хорошо, — негромко отвечает мой любимый.
— Сара, — просит тот же неизвестный мне человек. — Посмотри парня. Он в какой-то момент просто упал, а потом не сразу понял, где находится, хоть и вывел нас к той самой ветке, где поезд стоял.
— Девочка его на грани была, — отвечает ему тётя Сара, — вполне мог почувствовать.
Вот что случилось со Стасом! Получается, он почувствовал, что Лера умерла? Почувствовал и ушёл за ней… Значит, любил её так же, как я теперь люблю моего Стаса. Я верю, что такое бывает, потому что только такой может быть настоящая любовь, по-моему. Я открываю глаза, чтобы посмотреть на Стаса, а он улыбается. Он мне улыбается так тепло-тепло, что я просто всхлипываю, потому что это же он.
— Сейчас мы мою малышку ещё немного покормим, — говорит мой любимый. — А потом посмотрим, как бинты справляются. Очень больно?
— К-как в пе-первый р-раз, — отвечаю я ему, зная, Стас поймёт, что я имею в виду.
— Шутит ребёнок, — вздыхает тётя Сара.
Тут только до меня доходит, о каком «первом разе» она думает. Смутиться я не смущаюсь, после всего того, что со мной делали, смущаться просто невозможно. А ещё хорошо, что мы под землей, мне так спокойнее. Кажется, в условиях бункера я прожила совсем недолго, но на самом деле это меня навсегда изменило. Впрочем, и здесь мало что изменилось. Потому что в городе враг, а это значит, что там, на улице, нас всё равно ждёт смерть. Не от радиации, так от петли… Я будто снова ощущаю колючую верёвку на шее, закашлявшись.
* * *
Хрипло закричав, я открываю глаза, судорожно пытаюсь вздохнуть и унять бешено колотящееся сердце. Меня обнимает и гладит Стас, разбуженный моим кошмаром, в котором меня вешают. Медленно затягивающаяся на шее верёвка тянет вверх, становится нечем дышать и… Всю ночь. Стоит только закрыть глаза, и сон повторяется снова и снова.
— Маленькая моя, — обнимает меня любимый. — Это прошло, этого не будет…
— Ве-верёвка… — произношу я.
— Всё пройдёт, любимая, — вздыхает он, а потом поворачивает меня на бок, укладываясь рядом на каменной моей кровати. — Давай так попробуем.
Я киваю и послушно закрываю глаза. В этот раз сон приходит как-то очень быстро, заставляя меня растворяться в Стасовой ласке. Даже боль, мучающая меня, становится меньше, уходя куда-то, где совершенно мне не мешает. Я чувствую себя плывущей в тёплых водах моря. Чуть вдалеке виднеется берег, там лежат наши со Стасом вещи, никому не интересные, а я плыву с ним рядом, даже не плыву, а больше просто лежу на воде, потому что совершенно, необыкновенно счастлива. С пронзительно-голубого неба светит жаркое солнце, заставляя меня жмуриться, а все беды кажутся небывалыми. Будто не было ничего, только мой Стас есть, и я…
Я понимаю, что это сон, просто волшебный, необыкновенный сон, в котором нет места кошмару. Кажется, нам здесь совсем мало лет, но полюбили мы друг друга совсем в другой жизни, когда были взрослыми. Значит, любят не сердца, а… души?
А ещё я вижу большое здание, но какое-то несуразное, на картинку похожее или кадр из древнего мультика, вокруг него ходят девочки и мальчики, такие же, как мы со Стасом. Они одеты, как в очень старых фильмах-сказках, и ещё мне кажется увиденное чем-то неуловимо знакомым. Только я всё никак не могу понять, что в этом такое, будто виденное уже мною однажды…
Я открываю глаза, чувствую себя выспавшейся и отдохнувшей. Рывком возвратившуюся боль я вполне могу игнорировать, ну или хотя бы не так сильно плакать. А ещё мне в туалет надо, а как здесь в туалет-то?
— Проснулась, любимая, — негромко произносит Стас. — Сейчас я тебе помогу.
Он как будто знает, что мне нужно, ничуть не теряется, хотя во время беременности чего только не было, поэтому он привык, наверное. Но у меня такое ощущение сейчас возникает, что Стас всё чувствует, точно зная, где и как у меня болит, потому тянется за какой-то необычного вида посудиной, приподнимая одеяло и проталкивая её между моих ног.
— Это судно, — сообщает мне любимый. — Горшок для больших девочек. Просто расслабься, хорошо?
Ледяная просто посудина, но я понимаю: тут холодно везде, поэтому все тепло одетые ходят. Я делаю, как Стас сказал, потому что он всегда прав. Действительно, у меня всё получается, а он хочет куда-то уйти с посудиной, но я цепляюсь за него и смотрю очень жалобно, даже, кажется, попискивая.
— Ой-вей[23], — говорит незаметно подошедшая тётя Сара. — Дай суда[24] и не мельтеши. Сара сама всё сделает.
— Спасибо, — улыбается мой любимый, снова усаживаясь совсем рядом.
Сейчас, я знаю, будут кормить, хотя я уже и сама, наверное, смогу, потом меня посмотрят — как бинты справляются, перебинтуют ещё, а потом… А потом я не знаю, что будет, но это мне не очень важно, потому что Стас же рядом. А раз он рядом, то мне больше ничего не надо. Главное, чтобы любимый был, потому что я как-то странно себя чувствую…
— Сейчас мы с вами покушаем, — сообщает нам тётя Сара, — а потом готовиться будем.
— К чему? — явно удивляется Стас.
— Будем уходить из катакомб, ингеле[25], — отвечает она ему. — Твои слова проверили, очень они на правду похожи, так что всё правильно ты услышал.
— О ч-чем она го-говорит? — тихо интересуюсь я.
— Я вчера рассказал об услышанном разговоре, — отвечает мне любимый. — Что привезли газ, чтобы нас потравить.
Он подмигивает мне, отчего я понимаю — это то, что он помнит из истории двадцатого века. Стас очень умный и знает намного
