что ещё… Горло сорвала, заикается, наверняка и не ходит…
Стас скоро будет тут, значит, всё хорошо. Не может быть плохо там, где есть мой любимый. Узнает ли он меня? Примет ли? Я не знаю, но очень-очень надеюсь, что да. Мне очень больно, так больно, что сил нет терпеть, отчего я тихо скулю. Тётя Сара гладит меня по голове и песенку поёт, от которой как-то становится спокойнее на душе. Наверное, это колыбельная, потому что в ней все спят. Ну ещё темно здесь и как-то очень тихо. Но меня не пугает тишина, даже боль, больше похожая на ту, что стала привычной, пока меня Стас не защитил; боль тоже не пугает, просто сдержаться трудно.
Тётя Сара зовёт Таню, и к ней подходит девочка лет четырнадцати, наверное, с белым платком на голове.
— Посиди с Лерой, Танечка, — просит эта волшебная женщина. — Я остальных посмотрю пока. Она не помнит ничего, сильно мучили нашу мэйделе…
— Да, тётя Сара! — звонко отвечает эта девочка, а потом садится рядом со мной, принимаясь гладить по голове.
— А г-где мы? — тихо спрашиваю я, чтобы поберечь горло.
— Мы в партизанском отряде, — улыбается мне Таня. — В Одессе. Вот придут наши, погуляем с тобой по Приморскому, и ты сразу всё вспомнишь! Главное, что ты выжила, а остальное приложится.
— У ме-меня но-ноги… — пытаюсь я объяснить, но она только гладит меня, говоря, что всё наладится.
Ноги действительно как чужие, я ими шевелить не могу, и непонятно почему — или нелюди что-то во мне сломали, или от страха, я слышала, такое может быть от страха ещё. Но меня, кажется, совсем не хотят выкидывать, а я просто наслаждаюсь лаской старшей девочки. Прикрыв глаза, стараюсь отвлечься от тяжёлой жгучей и тянущей, горячей боли. Кажется, у меня начинает получаться.
Сорок второй год двадцатого века — это большая война, Великая Отечественная, которую помнят до сих пор. Страшная война, в которую я угодила. Если вспомнить, то я перед тем, как здесь очутиться, нехорошие вещи думала, значит, получается, сама виновата? Смерть же сказала, что о чём-то хорошем надо думать, или как-то так, не помню уже точно, как она говорила… С этой мыслью я засыпаю.
* * *
Я просыпаюсь медленно, будто нехотя, ощущая, что меня очень осторожно, но уверенно ощупывают. Глаза открывать просто боюсь, потому что, а вдруг там кто-то страшный? Поэтому я лежу тихо-тихо, ожидая, пока неведомо кто уйдёт.
— Гецидлт?[15] — задаёт вопрос мужской голос совсем рядом со мной.
— Прувн[16], — отвечает ему голос те́ти Сары. — Таки не вышло у злодеев, но замучили так, что не помнит ничего.
— Да, так бывает… — вздыхает этот страшный. — Не бойся меня, мэйделе, я не причиню тебе зла.
Я открываю глаза, видя мужчину в че́рном рядом со мной. Он что-то шепчет, только я не понимаю, что именно. Но мне при этом отчего-то не так страшно. От его ше́пота почему-то становится спокойнее на душе, но я не понимаю, из-за чего. Дышится мне не очень свободно, но это понятно — больно же, поэтому, наверное. Вот дождусь Стаса…
— А ч-что в-вы ш-шепче-те? — с трудом выговариваю я.
— Это молитва, мэйделе, — отвечает мне становящийся нестрашным незнакомец. — Я прошу Всевышнего помочь тебе поправиться.
Я задумываюсь — это он о Боге, наверное. Ну о том, в которого я не верила там, о чём очень жалела. Может быть, здесь он работает? Ну вдруг? Поэтому я уже хочу попросить научить меня, как правильно верить в Бога, но тут начинается какое-то активное движение, кто-то кого-то зовёт, и через мгновение рядом со мной остаётся только Таня.
— Ч-что слу-случилось? — хриплю я ей.
— Судя по всему, продукты принесли, — отвечает она мне. — У нас с продуктами не очень, вот все и побежали носить. Значит, много принесли, может быть, даже корову, как на той неделе…
— Ра-расскажи мне что-что-нибудь, — прошу я её. — Я…
— Ты всё забыла, — кивает она. — Я расскажу тебе…
Она начинает рассказ о своём городе. Я будто вижу улицы, площади, статую и море… Море совсем рядом, только подлые фашисты под названием «румыны» и ещё «мамалыжники»[17] не дают к нему прийти. Они убивают людей… Грабят… Вот меня чуть не убили, всё хотели узнать, где партизаны. Я понимаю: девочка Лера не выдержала пыток и умерла, а на её место пришла я. Но меня убить не успели, хотя очень хотели, потому что их всех убили.
Таня рассказывает, как вроде бы добрые соседи вдруг показали своё звериное лицо, не пожалев даже детей, потому что румыны и немцы ещё убивают евреев за то, что они родились. Поэтому все, кто мог, ушел под землю, чтобы бороться с врагом. Я ловлю себя в последний момент за язык — здесь ещё нет радиации, потому что ядерную бомбу не изобрели. И хорошо, что не изобрели, потому что людям очень нужно зачем-то убивать друг друга.
Я вздыхаю, но тут в наш закуток возвращается тётя Сара. Она улыбается как-то очень радостно, как будто все враги разом умерли. Интересно, почему она так? Наверное, расскажет, да?
— Ой, дети… — вздыхает тётя Сара. — Можно забыть о голоде, ребята принесли много еды, очень много!
— Значит, будет чем Леру покормить, — очень радостно начинает улыбаться и Таня. — Я тогда на кухню сбегаю!
— Беги, Таня, — кивает ей женщина, погладив меня затем по голове. — Как ты, мэйделе?
— Я хо-хорошо, ж-живая же, — пытаюсь улыбнуться, но получается у меня не очень.
— Сейчас Танечка эсн[18] принесёт, покормим Леру, — обещает она мне, — а потом посмотрим, как повязка справляется.
— Хо-хорошо, — соглашаюсь я, хотя понимаю, что меня всего лишь ставят в известность.
Действительно, совсем скоро Таня приносит странно выглядящий котелок с кашей, похожей на пшённую. Она белая и рассыпчатая такая. Тётя Сара сначала протягивает мне ложку, но потом, оценив дрожание руки, просто садится рядом, что-то говоря на непонятном языке. А рука у меня дрожит, потому что слабость сильная, понятно откуда. Когда меня Валера в первый раз… ну… Тоже ведь слабость была, а судя по ощущениям, меня и здесь это «ну», как только не порвали, словно Тузик грелку. Хотя, может, не вышло у них, поэтому так сильно избили — от злости.
— Открываем рот, — командует тётя Сара, и тут я понимаю, что губы у меня тоже разбиты, наверное, я жутко некрасивая сейчас…
Она кормит меня спокойно, неторопливо, в каждом её движении я чувствую опыт. Значит, не я одна такая, или просто она
