Следовало возвратиться к дому мадам Рекамье, чтобы тщательно его осмотреть и, возможно, найти какие-нибудь новые следы. Когда они, поднявшись над Парижем, собирались лететь в Версаль, где остановился Мурик, Ламбре вскочил, хряснул ладонью себя по лбу и крикнул:
— Я дурак!
Мурик полностью с ним согласился.
***
Калитка оказалась открыта, и Орлов поднялся по ступенькам к двери. Круглая ручка, расположенная на уровне пояса, явно напрашивалась, чтобы её покрутили, что Орлов и сделал. За дверью раздалась приглушенная мелодия, и вскоре послышались чьи-то шаги. Орлов приосанился и постарался придать лицу независимое выражение, держа в одной руке букет роз, а во второй корзинку, в которой покоились две бутылки «Шамбертена» головка сыра и окорок.
На пороге показалась Эмилия Моризо в простом черном платье, с фартуком на шее. В руках она держала измятую ткань, которой она вытирала малярную кисть. Увидев Орлова, она смешалась и покраснела, и её естественная смуглость тела не смогла скрыть данное обстоятельство.
— Вы? — удивилась она, и раскрыла двери настежь: — Проходите.
Она прошла вперёд и остановилась в зале. Показав ему на кресло у столика, Эмилия попросила его подождать и взбежала на второй этаж, вероятно в спальню, по деревянной лестнице из красного бука. Орлов положил букет на стол, а корзинку отнёс на кухню, находящуюся справа.
Открытые двойные двери посередине зала вели в большую комнату с окнами чуть ли не во всю стену и Орлов, не вытерпев, заглянул туда. Первое, что он заметил, оказалось полотно, грунтованное белилами, уставленное на мольберт, на котором он увидел голову офицера, явно в русской форме. Подойдя поближе, он с удивлением обнаружил, что на полотне неизвестный художник изобразил его. Он всматривался в своё лицо на портрете, которое казалось ему некрасивым, но его черты, схваченные точным взглядом, не врали и, как близнец, отражали оригинал.
— Похоже? — раздался голос сзади и Орлов смущённо разогнулся, отрываясь от картины.
— Вы меня удивили, — сказал Орлов, явно смущённый вниманием к своей персоне. Эмилия внимательно смотрела на него, наблюдая его смущение, а о своем конфузе, который беспокоил ее в начале, совсем забыла.
— Вам нравиться? — спросила Эмилия, прищурив глаза и глядя на картину.
— Я не люблю смотреть на себя в зеркало, — улыбнувшись, признался Орлов, а Эмилии, застыв на мгновение с открытым ртом, откровенно рассмеялась, глядя на него. Она переоделась в лёгкое воздушное платье, которое подчёркивало её талию, и Орлов залюбовался Эмилией, не отводя восхищённого взгляда от её фигуры.
— Вы меня съедите,— засмеялась Эмилия, а Орлов, застигнутый врасплох, снова смутился, как мальчишка.
— Вы можете подарить свой портрет? — спросил он и добавил: — Я могу вам заказать такую картину?
— Если вы согласитесь мне позировать – я подарю вам себя, — хитро улыбаясь, захихикала Эмилия.
— Я согласен, — сказал Орлов, а напрасно, так как Эмилия тут же приказала: — Раздевайтесь.
— Как? — не понял он.
— Совсем, — сказала Эмилия и вытащила полотно на раме, загрунтованное чёрным и укрепила его на мольберте. Орлов, переминаясь с ноги на ногу, стоял сзади неё, совсем растерянный.
— Вы ещё не готовы? — обернувшись, удивилась она.
— Вы серьезно? — спросил Орлов.
— Естественно, — сказала Эмилия, и добавила: — Вы знаете, сколько стоит натурщик?
— Нет, — ответил Орлов.
— Лучше вам и не знать, — сказала Эмилия и успокоила, — не беспокойтесь, ваше лицо я прорисовывать не буду.
Орлов зашёл за ширму, стоящую в углу, и, кляня себя за неосторожность в даче обещаний, разделся.
— Ложитесь на кушетку, вам будет удобнее, — предложила Эмилия. Орлов прилёг на кушетку, прикрыв некоторые места рукой.
— Прикрывать ничего не нужно, — попросила Эмилия и начала рисовать, вначале набрасывая контур карандашом, а потом принялась за кисти. Орлов, немного смущаясь, первое время мужественно пялился на Эмилию, а к концу сеанса, незаметно для себя, прикорнул.
Его разбудил поцелуй. Эмилия, которая, прильнув к нему, нежно касалась его губами, поглаживая рукой затылок.
— Я пришла подарить вам себя, — прошептала она, целуя его в губы.
— Вы всегда так расплачиваетесь с натурщиками, — уколол её Орлов между поцелуями.
— Нет, — сказала она, оторвавшись от его губ, — вы первый, с кем я так поступаю, и, вероятно, последний.
Они перестали разговаривать, чувствуя, что их тела давно ожидают ласки, а губы хотят заняться другой работой, исключающей всякую болтовню. Последовавшая любовная игра истощила силы, но не насытила их страсть. Они останавливались на несколько минут, задыхаясь, но не в силах оторваться друг от друга, снова переплелись, истощая все запасы невысказанной любви. Когда, совсем изнеможённые, они расставались поздним вечером, Орлов спросил: — Я могу посетить вас ещё?
— Да, Мишель, — сказала Эмилия, — я буду тебя рисовать.
***
— Тише ты! — зловеще зашипела Генриета, глядя на Мартино, который гремел отмычками, точно находился у себя дома. Розалия, стоящая на шухере и выглядывающая в калитку, обернулась к ним, исказив лицо ужасной гримасой. Замок щёлкнул и открылся, отчего Генриета вздохнула и сразу проскользнула в дверь. Она привычно прошла на второй этаж в спальню и вытащила ящики из прикроватной тумбочки, откуда выгребла себе в карманы все украшения.
Мартино деловито подошёл к картине, висящей напротив кровати и изображавшей зелёный луг с яркими жёлтыми цветами, ловко снял её, и перед ним оказалась деревянная дверка в стене, которую он сковырнул одним движением фомки. В нише лежала кучка золотых наполеондоров[14], которые Мартино сгрёб и спрятал во внутренний карман.
— Всё, идем! — сказала Генриета, и они опустились на первый этаж.
— Подожди, — сказал Мартино и отправился на кухню, где принялся греметь посудой.
— Оставь в покое ложки, дурак, — зашипела Генриета, но Мартино, не глядя на неё, запихивал серебряные приборы за пазуху. Не успокоившись на этом, он зашёл в мастерскую, где нашёл несколько картин, которые завернул в белую простыню и вышел из дома. Генриета, увидев его с картинами под мышкой, закатила в ужасе глаза и стучала себя по лбу, показывая, что Мартино дурак, каких мало на свете. Розалия, выглянув через калитку на улицу, замахала им рукой, чтобы они торопились, и троица, петляя по переулкам, вскоре скрылась в их лабиринтах.
***
— Я дурак, — повторил Ламбре, стукнув себя по лбу. Мурик смотрел на него, ожидая продолжения. Ламбе, повернувшись к нему, возбуждённо сообщил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
