– Извини, – сказал он, наклоняясь ближе. Ее парфюм сегодня явно отличался от тех дорогих французских духов, которые он ей покупал. – Мне не очень хорошо. Я бы хотел отвезти тебя домой.
Вероника удивленно на него посмотрела. Джерри сунул ей двести долларов. Ее рука была холодной.
– Это за твое время, – сказал он голосом, слишком похожим на его собственный. – Мне жаль.
Он взял ее за руку и вывел из кинотеатра. На экране позади раздавались выстрелы. В холле пахло пережаренным попкорном и несвежими конфетами. Извинившись, он отлучился в туалет, где его стошнило – он старался, чтобы никто этого не услышал.
Когда он вернулся, она уже ушла.
Льюис Шайнер
Жеребцы
У женщины, сидевшей по другую сторону стола, была короткая стрижка. Она носила очки в тонкой оправе. Ей было около сорока. Никакого макияжа, поверх белой футболки – мужская спортивная куртка серого цвета, мешковатые брюки. Лесбиянка – было первое впечатление Вероники, и пока ее мнение ничуть не изменилось.
– На данный момент ситуация слегка вышла из-под контроля, – сказала Вероника. – Я в этом не виновата. Мне нужно немного времени.
Женщину звали Ханна Джорд. Вздохнув, она ответила:
– Мне уже надоело слышать все это дерьмо. – Она положила очки на стол и потерла глаза. – Ты наркоманка, Вероника. Я бы поняла это сразу, даже если бы Ичико мне не сказала. У тебя все симптомы налицо, как в учебнике. – Она снова надела очки. – Я внесу тебя в программу. На метадон. Тебе станет лучше, ты выживешь, но по-прежнему будешь зависимой. Только от метадона, а не от героина.
Вероника сказала:
– Я не могу перестать…
– Прошу, – перебила Ханна. – Не надо этого говорить. Не заставляй меня слушать. Я просто скажу тебе кое-что, и я хочу, чтобы ты об этом подумала. Пока мы можем начать только с этого.
– Хорошо, – ответила Вероника. Она засунула трясущиеся руки под бедра, присев на них.
– Ты наркоманка, потому что не хочешь справляться с тем, что происходит внутри тебя. Ты не просто убиваешь себя, ты уже мертва. – На мгновение ее слова повисли в воздухе, и затем она продолжила: – Кем ты работаешь у Ичико?
– Я… – Она остановилась, прежде чем произнесла слово «гейша», которое использовал Фортунато. – Я проститутка. – Ханна вдруг улыбнулась. Она могла бы выглядеть симпатичной, подумала Вероника, если приложила бы хоть немного усилий. Хорошая одежда, макияж. Парик поверх этой жуткой стрижки. Какая жалость.
– Отлично, – сказала Ханна. – Правдивый ответ, хотя бы в этот раз. Спасибо тебе за это. – Она заполнила что-то в листочке и протянула Веронике. – Начинай принимать метадон, увидимся завтра.
На Седьмой авеню мимо нее проехал грузовичок с динамиками на крыше: передавал сообщение о том, что сегодня День выборов, и она должна воспользоваться своим конституционным правом. Вряд ли эту рекламу оплачивали демократы. После их провала в Атланте теперь все ожидали, что победа достанется Бушу.
Из грузовичка высунулся мужчина и спросил ее:
– Эй, детка, ты сегодня проголосовала?
Она показала ему маникюр на среднем пальце правой руки. Это относилось и к американской политической системе тоже. Что это за свобода, если голосовать можно только за политиков?
Она встала в очередь у медпункта, где выдавали метадон, и поплотнее запахнула пальто. Здесь ей было и холодно, и неловко. Она не знала, что хуже – находиться в окружении стольких наркоманов или же быть принятой за одну из них. В основном в очереди стояли черные женщины и белые парни с длинными засаленными волосами.
По крайней мере, думала Вероника, она все еще на улице. Ичико предоставила ей три варианта на выбор: пройти курс лечения, увидеться с Ханной или найти другую работу.
Подошла ее очередь, и женщина в окошке протянула ей пластиковый стаканчик. Метадон был растворен в сладком апельсиновом напитке. Вероника выпила его и смяла стаканчик. Черная проститутка, стоявшая сразу за ней, пошатываясь подошла к окошку на невероятно высоких каблуках и сказала:
– Боже, дорогуша, дай мне уже эту фигню.
Вероника бросила стаканчик на тротуар и посмотрела на часы. Времени до встречи еще много, можно успеть и в «Бергдорф».
Она должна была догадаться по имени, на которое он забронировал столик: Герман Грегг. Но она поняла, только когда подошла к столику.
– Вот дерьмо, – сказала Вероника. Приглушенного света в ресторане даже ей было достаточно, чтобы узнать это лицо. – Сенатор Хартманн, – произнесла она.
Он нерешительно улыбнулся.
– Уже не сенатор. Теперь я снова простой горожанин. Но можно понять, почему сегодня мне не хочется быть в одиночестве. Ты ведь знаешь, что говорят о политиках и случайных знакомых.
– Нет, – ответила Вероника. – Что о них говорят?
Хартманн пожал плечами и опустил меню.
– Сильно проголодалась?
– Какая разница? Если хочешь сразу подняться наверх, я не против. – Он уже говорил ей, что снял номер в «Хайатт». – Необязательно платить за ужин, будто это настоящее свидание и все такое.
– Да уж, я ожидал чего-то другого. Я так много слышал о Фортунато и его великолепных женщинах.
– Ну да, но Фортунато уехал. Ситуация немного вышла из-под контроля. Если тебя что-то не устраивает, то и не надо.
– Я не жалуюсь. Кажется, ты более человечна, чем я предполагал. Мне это по душе.
Вероника поднялась.
– Пойдем?
В лифте он молчал, не прикасался к ней, ничего такого. Когда они вышли, лишь взял ее за локоть, чтобы подвести к номеру. Зайдя в комнату, он запер дверь и включил телевизор.
– Разве нам это нужно? – спросила Вероника.
– Мне надо знать, – ответил Хартманн. Он снял пиджак и повесил его на стул, разулся, аккуратно поставил обувь. Он ослабил галстук и присел на край кровати; усталость виднелась даже в его позе. – Мне надо знать, насколько все плохо.
Когда Вероника вышла из ванной в одном белье, он по-прежнему сидел, не двигаясь. Буш опережал Дукакиса и Джексона: у него было почти в два раза больше голосов. С минуты на минуту ожидались заявления о признании поражения. Она помогла Хартманну снять остальную одежду и надеть презерватив, а затем залезла вместе с ним под одеяло.
Ему не хотелось ничего особенного, он сразу приступил к делу. Он раскачивался над ней, а из телевизора постоянно неслись новые результаты выборов: «В Техасе Буш набрал пятьдесят семь процентов голосов, и это результат лишь по тридцати семи процентам избирательных округов». Довольно скоро Хартманн содрогнулся в судороге, от которой его глаза наполнились слезами. Вероника погладила его по вспотевшей спине и успокоила. Как раз когда он перекатился на спину, один из журналистов назвал его имя, и Хартманн виновато поднялся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
