XXI
ОРЕЛ И ЛИС
Через день кардинал де Ришелье вступил в Пиньероль; в то же время Карл Эммануил покинул Турин, чтобы оказать поддержку гарнизону крепости.
Однако в трех льё от Турина разведчики герцога известили его, что навстречу их войскам движется воинская часть, насчитывающая приблизительно восемьсот человек, с савойскими знаменами.
Карл Эммануил послал одного из офицеров узнать, что это за часть; к великому изумлению герцога, офицер доложил, что это пиньерольский гарнизон, возвращающийся в Турин, так как крепость была сдана французам.
Данное известие ошеломило Карла Эммануила.
— Проучите хорошенько этих мерзавцев, — сказал он, указывая на несчастных, которые были ни в чем не виноваты, ибо сдались не они, а комендант крепости, — и, если можно, так, чтобы ни один из них не остался на ногах.
Приказ был точно исполнен, и три четверти солдат были перебиты.
Следовало смириться с неизбежностью. Герцог обратился к главнокомандующему испанскими войсками Спиноле и командующему немецкой армией Коллальто, находившимся в Италии, призывая их помочь ему разгромить французов.
Однако Спинола, будучи выдающимся военачальником, с тех пор как его части заняли миланскую область, не спускал глаз с Карла Эммануила; он не питал ни малейшей симпатии к этому мелкому интригану и честолюбцу, который то и дело из-за изменений в политической обстановке заставлял его вынимать шпагу и вкладывать ее обратно в ножны.
Спинола заявил, что не может ослабить свою армию, ибо для осуществления его замыслов в Монферрате армия должна быть в полном составе.
С Коллальто дело обстояло иначе: как уже было сказано, он мог выписать из Германии столько солдат, сколько ему требовалось, Валленштейн, командовавший этими головорезами, число которых превышало сто тысяч человек, а точнее, находившийся в их власти, устрашал Фердинанда II своей мощью и временами сам пугался этой силы; он был готов уступить часть своей армии любому монарху, который бы изъявил желание ее купить. Вопрос заключался только в деньгах; в результате переговоров и после того, как касса герцога Савойского существенно опустела, Коллальто предоставил ему десять тысяч солдат.
Впрочем, если бы Карл Эммануил не испытывал такой лютой ненависти к французам, эта жуткая сделка вряд ли бы состоялась; таким образом, дядя короля, желавший избавиться от одного неприятеля, впускал в Пьемонт другого опасного врага.
Вскоре герцог Савойский понял, что самое лучшее для него — в последний раз попытаться смягчить сердце Ришелье.
И вот, через два дня после взятия Пиньерольской крепости, когда кардинал сидел за работой, ему доложили о приходе молодого офицера, уполномоченного кардиналом Антонио Барберини — племянником и легатом римского папы при дворе Карла Эммануила.
Кардинал тотчас же понял, о чем пойдет речь; ему сообщил об этом Латиль, а Ришелье был убежден, что его гвардеец наделен не только смелостью, но и проницательностью.
— Подойди ближе, — сказал кардинал.
— Я здесь, ваше высокопреосвященство, — ответил Латиль, отдавая честь.
— Знаешь ли ты посланца монсеньера Барберини?
— Я вижу этого человека впервые, ваше высокопреосвященство.
— А его имя?
— Оно ничего мне не говорит.
— Тебе? Но мне, возможно, оно знакомо.
Латиль покачал головой и сказал:
— Мне известны почти все знатные имена.
— Как его зовут?
— Мазарино Мазарини, монсеньер.
— Мазарино Мазарини! Ты прав, я никогда не слышал об этом человеке. Черт возьми! Я не люблю играть, не заглянув в карты соседа. Он молод?
— Лет двадцати шести-двадцати восьми.
— Красив или уродлив?
— Смазлив.
— Это сулит удачу и женщинам и прелатам! Из какой части Италии он родом?
— Судя по его выговору, из Неаполитанского королевства.
— Это говорит об остром уме и лукавстве. Одет элегантно или небрежно?
— Скорее с кокетством.
— Примем это к сведению, Латиль! Двадцать восемь лет, привлекателен, посланец кардинала Барберини, племянника Урбана Восьмого, — скорее всего это либо дурак, в котором я смогу разобраться с первого взгляда, либо очень крепкий орешек, раскусить который будет труднее. Пригласи его.
Пять минут спустя дверь открылась и Латиль доложил:
— Капитан Мазарино Мазарини!
Кардинал обратил свой взор на молодого офицера. Его облик соответствовал описанию Латиля.
Поклонившись кардиналу, посланец, которого мы будем называть просто Мазарини, мгновенно составил о Ришелье исчерпывающее представление, насколько это было возможно для человека с острым и пытливым умом за столь короткий промежуток времени.
По воле случая, который свел Ришелье и Мазарини лицом к лицу, мы можем одновременно показать настоящее и будущее Франции.
На сей раз мы должны назвать главу не «Два орла», а «Орел и лис».
Итак, лис вошел в кабинет и окинул кардинала своим хитрым и косым взглядом.
Орел же посмотрел на него твердо и значительно.
— Монсеньер, — начал Мазарини, разыгрывая сильное смущение, — простите, что я волнуюсь, оказавшись перед гениальным человеком, лучшим из политиков нашей эпохи, ведь я простой капитан папской армии и вдобавок так молод.
— В самом деле, сударь, — произнес кардинал, — вам от силы двадцать шесть лет.
— Мне уже тридцать, монсеньер.
Ришелье рассмеялся.
— Сударь, — произнес он, — когда я был в Риме и папа Павел Пятый посвящал меня в епископы, он спросил, сколько мне лет; подобно вам, я прибавил себе два года: мне было всего лишь двадцать три, а я сказал, что мне двадцать пять. Папа посвятил меня в сан, но после посвящения я стал перед ним на колени и попросил отпущения грехов. Он удовлетворил мою просьбу; тогда я признался, что солгал, прибавив себе два года. Не угодно ли вам получить отпущение грехов?
— Я попрошу вас об этом, монсеньер, — ответил Мазарини со смехом, — в тот день, когда пожелаю стать епископом.
— Неужели вы собираетесь это сделать?
— Разве что в надежде стать когда-нибудь кардиналом, как ваше высокопреосвященство.
— С вашими покровителями это будет нетрудно.
— Кто сказал монсеньеру, что у меня есть покровители?
— Миссия, которая на вас возложена, ведь, как мне говорили, вы прибыли от имени кардинала Антонио Барберини.
— Во всяком случае, протекция не играет тут важной роли, ибо я пользуюсь покровительством не папы, а лишь его племянника.
— Обеспечьте мне покровительство любого из племянников его святейшества, и я готов уступить вам покровительство самого Урбана Восьмого.
