В павловских «средах» можно прочесть, что Иван Петрович не возражал против опубликования взглядов, с которыми он был настолько не согласен, что в «Трудах лабораторий И. П. Павло ва» он их печатать не хотел. А о сотруднике (Н. Н. Никитине), который хотел выступить с этой работой, Павлов отзывался все гда тепло. Полное отсутствие у Павлова «кротости» и «всепро щения» сочеталось с широкой терпимостью и великодушием к людям, от него прямо или косвенно зависящим. Мне кажется, что здесь немалую роль играло совершенно сознательное нежелание использовать свой колоссальный авторитет для приобрете ния власти и для организационных мероприятий. От давнишних сотрудников Ивана Петровича (Л. А. Орбели, Г. В. Фольборта) мне довелось слышать, что в более молодые (относительно) годы он был еще «круче». Думается, что это объясняется не постарением и угасанием темперамента, а только тем, что с приобретением возвышавшей его над окружавшими мировой славы он подчеркнуто не желал ни пользоваться даваемой этим возмож ностью власти, ни давить своим авторитетом.
По сравнению с многокрасочностью и сложностью личности Павлова бледным кажется все сказанное здесь о нем *. Павлов — явление неповторимое и по личным своим свойствам, и по при чинам историческим. Павлов принес в ХХ в. многое из способа работы того времени, когда физиология разрабатывалась в не многих лабораториях, когда без сложной аппаратуры можно было открывать новые явления в организме, когда большинство исследований выполнялось одним автором, когда физиология была единой и не было еще значительной специализации по ее различным областям, когда, следя за 3—5 журналами, можно было знать состояние всех ее разделов, когда большинство фи зиологов мира или знало друг друга лично, или во всяком слу чае знало, что делает каждый из них. Непосредственный преем
* Живой облик И. П. Павлова помогают воссоздать, к счастью, сохра
нившиеся киносъемки, которые пора смонтировать в единый фильм,
запечатлевающий всю манеру держаться, жесты и поведение этого
необычайного человека. О Павлове 513 ник таких людей, как Клод Бернар и Гельмгольц, Сеченов и Людвиг, Павлов открыл для исследования не существовавшу до него область познания природы — изучение «не половинча того, а нераздельно всего организма». И как бы ни менялись в будущем очертания этого исследования, оно будет носить на себе печать личности Павлова с его мощным, собранным, цепким и неутомимым и широким умом, всей неповторимостью гения.
<1966>
ПАВЛОВ И ИСКУССТВО
М. В. ДОБУЖИНСКИЙ
Об И. П. Павлове
Когда наступало первое тепло, не было дня с самого моего ран него детства, чтобы я не ходил играть в ближний сад Медицин ской академии. Этот старый, тенистый сад скрывался за ака демическим зданием с круглым куполом и колоннами и был закрыт для посторонних. (Разрешение выхлопотал Иван Петрович Павлов, будущий великий ученый, который тогда толь ко что окончил Медицинскую академию и был оставлен при ней. Он был наш свойственник: мой дядя Федя и он были женаты на родных сестрах, тете Асе и тете Саре 1.)
Чтобы попасть в сад с Нижегородской улицы, надо было идти через узенький двор, замощенный булыжником, и проходить под громадной пожарной лестницей, прислоненной к пустой стене (почемуто эта лестница особенно запомнилась), и так же, как и на нашем дворе, среди камней росла острая травка и появлялись желтые одуванчики.
В саду рядами стояли липы с толстеннейшими стволами, и в аллеях, где всегда была тень, уютно пахло сыростью и прелым листом. В трещину коры одной из лип я однажды посадил моего оловянного солдатика и вспомнил о нем только на другое лето, найти его уже не мог — он кудато ушел, и мне, конечно, при шла на ум сказка Андерсена.
Был в саду и длинный пруд, покрытый плотной яркозеленой ряской, и казалось, точно это зеленый пол, по которому соблаз нялось пройтись, но пугала легенда, что в этот пруд провалилась одна девочка. А в самой глубине сада, за деревьями, виднелся желтый флигель академической клиники, куда было опасно при ближаться: там за решетками сидели какието страшные сумас шедшие, которые будто бы хватали из-за решетки неосторожных детей. Но это не мешало мне очень любить этот мой сад, и всю жизнь он с очарованием вспоминался (я случайно очутился в этом месте в 1915 г., сад мне показался только меньше, но раз росся еще гуще, пруд исчез, а горка, на которой я играл, оказа лась крошечным горбиком; я зарисовал тогда с любовью старую липовую аллею). <…>
Такова была моя идиллия петербургского детства и таким сохранился в моей памяти тогдашний Петербург.
Вскоре же мы со Сташей получили приглашение от дяди Феди приехать погостить к нему в Эстляндню, в Силламяги.
Там оказалось совсем прелестно! Высокие сосны, смолистый запах, шуршание гравия под ногами, шум серого моря… Было дождливое и сырое лето, но и дождик, и сырость были какието уютные.
Дядина дача находилась у самого моря, и все время был слы шен прибой. Тетя Ася страшно кашляла, и это было ее последнее лето.
К ней у нас со Сташей совершенно изменилось отношение: мы поняли, что ее резкости объяснялись ее болезнью, а то, что мы знали, что она приговорена, возбуждало особенную нежность и жалость к ней. Она много знала и много читала, с ней бывало интересно и забавно — юмор ее не покидал и во время болезни.
Рядом жил с семьей Иван Петрович Павлов, известный уче ныйфизиолог. Он был женат на сестре тети Аси, «тете Саре», как с детства я ее называл, — Серафиме Васильевне (они были Карчевские), добрейшем существе, с ямочками на щеках и с такими красивыми глазами, как у тети Аси.
Иван Петрович был приятелем дяди Феди, и отец мой его любил. Он был ворчун, постоянно чертыхался от своей горячно сти и был знаменит как чемпион игры в «подкидного дурака»: никто никогда не мог его обыграть, а он неизменно торжество вал. Другим его увлечением на даче была игра в городки, или «рюхи», знакомая мне по Новгороду, в ней мы все принимали участие, где тоже он отличался. С молодежью он был сам молод и весел.
Там же гостил брат Ивана Петровича — Дмитрий Петрович, проф[ессор] химии Варшавского университета. Он был очень высок и худ и такой же бородач, как и его брат, говорил хрип лым басом, балагурил и смешил наше общество до упаду.
По соседству жили Терские, друзья Павловых, где были две барышни — Фаина и Соня; Дмитрий Петрович нас со Сташей вы дал за студентов, приехавших на каникулы к своим дяде и тете (а я как раз тогда остался на 2й год в 6м классе…), а потом сам нас коварно разоблачил. С этими девицами, умненькими и весе лыми, мы со Сташей вели разные серьезные разговоры и устраивали «дебаты», причем Сташа провозглашал себя славянофи лом, консерватором и пессимистом, а я, наоборот, — западни ком, либералом и оптимистом, и в спорах мы состязались перед сестрами в остроумии (а раз, не сойдясь во мнениях, в присут ствии этих благовоспитанных барышень жестоко повздорили, чуть не поругались — совсем помальчишески).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
