— Полагаю, тебе не говорили и о том, что пока ты кормишь, то не сможешь снова зачать дитя?
— Творца побойтесь! — вырвался у меня возмущенный вскрик. — Я ведь только недавно родила!
— Но не мальчика, — не упустила возможности напомнить Изабель.
— О, об этом не беспокойтесь, — ехидно заметила я. — Диего освободил меня от обязанности рожать ему наследников.
Елейная улыбка сошла с лица Изабель. Мои слова не на шутку ее обеспокоили.
— Полагаю, ты сделала неправильные выводы.
— Можете сходить к нему и убедиться.
Некоторое время мы, надувшись, буравили друг друга взглядами. Но малышка Габи, с умилительным причмокиванием пытаясь добыть себе молоко, вновь перетянула внимание на себя, и я растаяла первой.
— Я бы хотела окрестить ее как можно скорее. Вы могли бы договориться с падре?
— Разумеется, дорогая, — сухо пообещала Изабель. — Торопиться не стоит: вначале вам обеим нужно окрепнуть.
О да, как же я могла забыть о «приятной» южной традиции не нарекать ребенка именем до тех пор, пока ему не исполнится месяц от роду, пока младенец, как здесь считалось, еще не до конца пришел в этот мир. К счастью, Изабель хватило деликатности не развивать эту тему.
— Ты уже решила, кто будет крестной матерью?
— Надеюсь, что Лаура будет так добра и согласится. Она прислала мне в подарок жемчужные четки для малышки и крестильное одеяльце. Жду не дождусь, когда смогу увидеться с ней.
Посидев для приличия еще немного, Изабель поднялась, одернула юбки и чинно удалилась. Я рассеянно посмотрела на закрытую дверь, подумав о том, что еще никто из моей семьи не спросил, как я хочу назвать ребенка.
Несколько следующих дней наблюдаю за ним. Он ловит мой взгляд и сразу отводит глаза. Заметно нервничает — понимает, что я его подозреваю, но пытается не показывать виду. Надеется, что обойдется? Или наоборот, рассчитывает однажды довершить начатое?
Толстый синевато-багровый шрам теперь кривит мне шею: когда я забываюсь, голова слегка клонится набок, к плечу, и это изрядно бесит. Но гораздо больше, чем это досадное увечье, меня мучает вопрос: почему?
Я задаю этот вопрос, когда однажды вечером оказываюсь позади него у бочки с водой, где он смывает с себя грязь после долгого дня.
Вздрогнув, он оборачивается. Немигающий взгляд угольных глаз проходится по моему лицу, останавливается на грубом рубце над ключицей. Усмехается — так же, как тогда, наслаждаясь моим унижением.
— Почему? А сам не догадываешься?
— Просто месть? — я с сомнением вскидываю бровь. — Слишком мелочно для тебя. То был честный бой, и ты не покрыл себя позором.
На мгновение в черных глазах вспыхивает глухая ненависть.
— Я убил тебя. Ты должен был умереть.
— Я бы умер, а ты бы вернулся победителем к своему господину. Кажется, ты принадлежал дону Ледесме? Неужели у него тебе было лучше, чем сейчас у донны Адальяро?
— Ты поразительно живучее создание, Вепрь, — слова Пустынного Смерча сочатся злобой — жгучей, неприкрытой. — Ходят слухи, будто ты продал душу дьяволу, а взамен тот хранит твою жизнь. Впрочем, я в это не верю. Ты так же смертен, как и все мы.
— Ну спасибо, что сообщил, — давлю в себе горький смешок.
— Единственное твое отличие в том, — он неосознанно проводит языком по губам, — что твоя смерть ценится дороже.
В его словах заложена подсказка, но разгадать ее мне пока не удается.
— Как это понимать?
— Понимай как знаешь, — пожимает плечом Смерч и отворачивается.
Я гляжу ему вслед и пытаюсь связать обрывки услышанных слов, события из прошлого и имена. Пустынный Смерч принадлежал дону Ледесме, хозяину рабовладельческих рынков. Жало тоже принадлежал ему. Дон Ледесма обещал даровать Жало свободу, если тот выиграет для него Зверя.
Зверь и я. Нам обоим желает смерти один человек — Эстелла ди Гальвез. Красивая женщина, обуреваемая порочными страстями и склонная к безрассудству. Однако следы ведут к Ледесме. Я припоминаю, что они с Эстеллой всегда были в хороших отношениях: ее связи с пиратами утяжеляли кошелек Ледесмы, но разве этого достаточно, чтобы потакать глупым капризам взбалмошной женщины?
Поздним вечером, после тайного собрания посвященных, я прошу Жало остаться.
— Расскажи мне о своем прежнем хозяине.
На лице Жало отражается удивление. Он послушно рассказывает, но лишь то, что я и так знаю.
— Он просил тебя выиграть Зверя в обмен на свободу. Зачем он ему?
— Выиграть или убить, — пожимает плечами Жало. — Его… или тебя. Каждый бой непредсказуем, но он полагал, что меня рано или поздно выставят против одного из вас.
— Донна Эстелла ди Гальвез тебе знакома?
— А то как же, — хмыкает Жало. — Болтают о ней всякое. Поговаривают даже, будто она купается в крови детей и поедает сырыми внутренности еще живых людей.
К горлу подкатывает тошнота — слухи недалеко ушли от правды.
— Дон Ледесма предлагал ей стать его женой, — вдруг добавляет он.
— Вот как… И что же она?
— Насколько мне известно, согласием не ответила. Но навещала его частенько, — недвусмысленно усмехается Жало.
Выходит, мои догадки верны. Проклятая сучка не остановится, пока не окрасит руки в нашей со Зверем крови. Вель вполне благоразумно избегала выставлять в поединки своих бойцов против рабов Эстеллы, значит, та решила добраться до нас через Ледесму.
Зверь теперь далеко, его защищают туманы и горы. Что до меня…
Утром я выхожу на площадку. Сосредоточенно разминаюсь, а когда мы становимся в пары, беру Смерча в напарники. Выбираю копье — пусть и учебное, с затупленным концом, но все же опасное оружие, и если не соблюдать осторожность, может случиться всякое.
Жало ставит на каменный выступ ограждения песочные часы, отмеряющие время первого поединка. Не успевает песок пересыпаться до конца, как острие моего копья случайно попадает Смерчу в висок.
Что ж, несчастные случаи на тренировках нередки.
Хитрая Изабель все-таки добилась того, чтобы оттянуть крестины до срока, установленного их дикими традициями. Но зато победа осталась за мной: моя дочь выжила, несмотря на косые взгляды домашних, и даже значительно прибавила в весе. Кормить сама я тоже не перестала, хотя процесс, к моему неприятному удивлению, оказался довольно болезненным. В иные дни было так плохо, что если бы не Лей и ее ангельское терпение, к вящей радости Изабель я бы совсем пала духом.
Но все чудесным образом наладилось, когда мое дитя обрело благословение Творца. Мне становилось лучше день ото дня, запрет на прием гостей был снят, и я смогла выходить из дому в компании Лауры или Лей тогда, когда мне это заблагорассудится.
С Диего мы по-прежнему создавали видимость счастливой семьи. Разгуливая по вечерам с новорожденной дочуркой, принимали искренние поздравления от знакомых горожан, и Диего, казалось, светился от гордости. Что, впрочем, не мешало ему оставлять гордость за воротами поместья и продолжать со мной холодную войну, тылами в которой служили наши раздельные спальни.
Кто и выигрывал в этой войне — так это Ким. Я окончательно освободила для него поле боя, и он владел своим хозяином безраздельно.
Да и мне грех было жаловаться. Мелким выпадам любимого семейства я училась с честью противостоять. Единственное, что омрачало мою радость — это невозможность видеться с Джаем. Но я твердо решила выйти победителем и в этой войне. Если Диего нужен наследник, он сам придет просить меня об этом. А если нет… что ж, рано или поздно нам с Джаем все равно довелось бы расстаться. Он уже подарил мне самую важную в моей жизни драгоценность — крошку Габи. Как бы ни развела нас жестокая судьба, у меня навсегда останется частичка любимого…
С Вель теперь мы не видимся вовсе. Время от времени Лей рассказывает о том, что у нее все хорошо, и малышка Габриэла растет здоровым ребенком. Я хотел бы увидеть Вель, но ей хватает забот и без меня. Я не знаю, наступит ли время, когда она снова меня позовет… При мысли о том, что Диего Адальяро исполнит свою угрозу и принудит ее делить ложе с Кимом, ярость выжигает мне нутро будто каленым железом.
