будут иные. Мы не можем, просто не можем действовать иначе. Если наш противник, кто бы, он не был, выбирает своим оружием ложь, лицемерие, подлость, а он не может это не выбрать иначе он просто не добьется успеха, мы должны, нет, обязаны ответить ему тем же. Заметьте Леша, я называю, вещи своими именами ложь – легенда, по которой работает разведчик, или контрразведчик, подлость – это когда доверившиеся тебе люди, делятся с тобой сокровенным, а ты предаешь их веру, используешь их, для получения необходимой информации.
-И многих вы предали за свою жизнь? – угрюмо спросил Торшин.
-Знаете, Леша, когда в восемнадцатом году большевистская Россия, подписала сепаратный мир с Германией, позорно вышла из войны отдав немцам, часть своей земли, заплатив унизительную контрибуцию, я работал в контрразведке Генштаба, и моим первым порывом было решение уйти к генералу Корнилову[1], он тогда на Дону формировал добровольческую армию. Хотел бить большевиков – предателей. А потом подумал и решил уйти в сторону, не решать кто прав, кто виноват. Большевиков то в семнадцатом - восемнадцатом году кучка была, и если бы все хотели войны до победы, их бы просто смели, значит не только в их предательстве дело было. Для вас это просто история, а для нас тогда это был вопрос даже не жизни и смерти, вопрос чести. Достал я новые, безупречно классовые документы, замаскировался под пролетария и уехал из Петрограда в Москву. Отсиживаться, не судить, не воевать, не участвовать. Не удалось. В девятнадцатом году, поляки на Русь войной пошли[2], земель наших захотелось им нахапать, над нами русскими по пановать, старые счеты и обиды свести. Многие русские офицеры тогда, кто уцелел, конечно, пошли добровольцами в Красную армию. Я тоже решил пойти, укорот иноземцам дать, гражданская война это одно, дело так сказать семейное, а когда на Русь с мечом и огнем чужеземцы идут, большой грех в стороне остаться, Родину не защитить. Пришел в военный комиссариат, докладываю так мол и так, я офицер, желаю послужить, не за страх за совесть, прошу отправить на польский фронт.Отправили, только не на фронт, а в ЧК к следователю на допрос. А тот вопросики начал задавать, почему по чужим документам жил, почему как офицер, на учет не встал, а может ты враг? Времена лютые были, красный террор, людей чекисты пачками расстреливали, многих только по классовому признаку, так сказать в порядке профилактики, ну и заложников тоже хватали и в расход пускали. Со мной долго не разбирались, не поверили, сунули в камеру, смерти ждать. Тогда у ВЧК было право, осуществлять внесудебные расправы.
Там в камере я знакомого встретил, вместе до первой мировой в университете учились, поляк он был, звали Янек. Он на обычной облаве попался с липовыми документами. Солдат который с ним в мировую войну на германском фронте служил, в том патруле был и его узнал. Опознание, допрос и тюрьма. В камере мы по душам перед смертью говорили, детство вспоминали, юность, университет, любовь, знакомых, друзей. И спорили много о России, о Польше. Казалось бы, нам то что? Все равно уже! Впереди только стенка, комендантский взвод и приказ: «Прицел! Огонь!», и пожалуйте господа спорщики в царство небесное. Так нет же до хрипоты споры продолжались. Вот он мне в пылу спора и говорил, что мечтает он Великой Речи Посполитой[3], от моря до моря, и жалел, что не может дальше мстить проклятым москалям, за поруганную Польшу. По оговоркам, недомолвкам, догадался я, что работает он в польской разведке – дефензиве. Прекрасный он был человек, честный, стойкий, убежденный, на допросах никого не выдал, хоть и знал, что его ждет, но жизнь ценой позора покупать не стал.
Поляки тогда уже к Киеву подходили, с нашими, русскими, хоть и в красноармейскую форму одетыми, не миндальничали: пороли; вешали; издевались. С гонором кричали: «Бей сволоту москальную! Наше времечко пришло! Будете свиньи русские, помнить польских панов!» Отступала тогда Красная армия. Знал я это, знал! И другое всегда помнил и до последнего часа помнить буду. Русский я! Предок мой, в ополчении Кузьмы Минина и князя Пожарского с интервентами за Русь бился. Свиньей в нашем роду не было, а я под чужим ярмом жить не намерен. Лучше уж большевики, чем иноземцы.
Утром, когда кипяток разносили, я кружкой надзирателю в лоб легонько заехал, меня из камеры тут же вытащили и бить стали. Только успел я про агента польского крикнуть и смог попросить к руководству меня отвести, полный свой чин назвал и место прежней службы контрразведка Генштаба. Тюремщики доложили, куда следует. Приезжает ко мне навстречу Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, его младший брат Владимир[4], большевик – ленинец еще с дореволюционным стажем, в то время он занимал должность управляющего делами Совета Народных Комиссаров, вот он своего старшего братца и убедил помочь большевикам поставить военную разведку и контрразведку.
Поговорил я с Бонч-Бруевичем. Поверил он мне. Ну а дальше дело оперативной техники. Разработали операцию и осуществили, агентурную сеть дефензивы, вскрыли, сначала дезинформацию через них гнали, а потом, как в Варшаве об этом догадались, всех агентов и их пособников взяли и в расход.
Янека я потом сам допрашивал, хотел ему жизнь спасти, уговаривал его дать признательный показания, убеждал его, что уже всех взяли и роли его признание никакой не играет. Назвал он меня провокатором, плюнул мне в лицо. С трудом, но сумел я сдержатся. Только потом Янек в коридоре на конвоиров набросился, те его сгоряча штыками и покололи, неопытные солдаты, обучены плохо.
Много раз мне потом приходилось выбор делать, или ручки чистыми оставить, невинность душевную сохранить, и тогда другие бы кровью умылись, или самому взять на себя и подлость и бесчестие, но страну защитить. По своей воле я взял крест свой и несу его. И Господь мне судья! Теперь Леша твое время пришло выбор свой делать.
-Да разве нужно, страну при помощи подлости защищать? И, что это за страна такая, которой такая защита нужна? – с тоскливым недоумением негромко спросил Торшин.
Они продолжали свою неспешную прогулку по улице и он, старался не смотреть на Григошина.
Ярко в столице светят уличные фонари. И обгоняя их и навстречу им идут по освещенной улице, по делам своим, прохожие. И заботы их о своих семьях и хлебе насущном, так же важны, как и заботы этих двух людей, беседующих о совести, долге, чести и бесчестии. И для каждого и из этих спешащих людей, придет
