замужестве за одним богатым плантатором в Вест-Индии. Имя ей было Гвендолина и по мужу она носила фамилию Лаланд. Муж ее, за год до своей смерти, последовавшей незадолго до описываемого нами времени, ликвидировал все свои дела в Вест-Индии и перебрался на родину своей жены, где от непривычной праздности и разных излишеств вскоре же заболел и умер, оставив жене и единственной дочери Клариссе огромное состояние.
Клариссе Лаланд было всего восемнадцать лет, и она отличалась необыкновенною, оригинальною красотою. Среди предков ее отца были мулаты, и это сказывалось в бронзовом цвете ее прекрасного лица, в огромных жгучих темных глазах, в особом оттенке густых, курчавых черных волос, с которыми не могла справиться ни одна гребенка, и в ярко-пунцовых пышных, чувственных губах.
Избалована была эта единственная дочка богатых родителей донельзя. Прихотям ее и причудам не было конца. Своенравная и страстная натура Клариссы не терпела никаких противодействий своей воле и не знала никакого удержу. Воспитанная в атмосфере рабства и лести, она, естественно, могла сочувствовать только монархизму, казавшемуся ей олицетворением всех ее идеалов — величия, пышности, изящества и красоты. От демократов она с отвращением и почти ужасом отвертывалась.
Хуже всего было то, что и мать стала разделять вкусы дочери. Мистер Поуэль совсем не узнавал в сестре свою прежнюю любимицу, скромную провинциальную девушку, которая раньше всегда так горячо входила в его интересы и разделяла все его взгляды и убеждения. Он много лет с нею совсем не видался и был неприятно поражен происшедшей с ней за морем переменою. Между тем судьба, как нарочно, заставила его искать гостеприимства именно у этой сестры.
Гвендолина Лаланд была в высшей степени гостеприимна. Постоянно устраивая званые обеды, вечера, балы и тому подобные собрания с великолепными угощениями и разного рода увеселениями, она, в сущности, только продолжала то, что началось по желанию ее покойного мужа. Центром этих собраний, на которых присутствовала вся местная знать — аристократическая и денежная, служила, разумеется, Кларисса. За нею увивались все мужчины, свободные от брачных уз. В числе ее поклонников одно время состоял и веселый полковник Эссекс, завсегдатай всех пышных обедов, балов и пикников. Мать и дочь, видимо, благоволили ему, потому что он был сын лорда и в один прекрасный день сам смог сделаться лордом. Но когда Эссекс был уличен в измене и посажен в тюрьму, надежды его и Лаландов рассеялись, как дым.
Однако и после исчезновения Эссекса из дома радушной вдовы последняя продолжала прежний образ жизни. Не проходило почти ни одного дня, чтобы в этом доме не было многолюдного веселого сборища. Хотя город и находился в полуосадном положении, но это нисколько не отражалось на богатом доме, где думали только о забавах, развлечениях и дорогих яствах.
Из семьи Эмброза Поуэля всех ближе подходила к Гвендолине и Клариссе Лаландам жизнерадостная Вега, но и ее смущали их чересчур уж свободные манеры и склонности. Сам же мистер Поуэль и его старшая дочь Сабрина являлись полной противоположностью своих родственниц и чувствовали себя крайне неуютно в их гостеприимном доме. Не раз пожалел мистер Поуэль о том, что не поселился в Глостере вместо Бристоля. Ему хотелось бы исправить эту ошибку, но это было очень рискованно, потому что дороги между обоими городами с каждым днем становились все более и более опасными, и он поневоле мирился с необходимостью переждать в доме сестры дни смуты и тревоги.
Гражданская война шла с переменным счастьем. Открытие заговора 7 марта и арест всех заговорщиков дали временный перевес патриотам. Принц Руперт отошел от Бристоля. Был избавлен от непосредственной опасности и город Глостер, которому угрожали отряды лорда Герберта, надвигавшиеся со стороны Монмаутсшира. Это было сделано сэром Вильямом Уоллером, известным под двумя прозвищами: «Вильяма Победителя» — за совершенный им ряд блестящих подвигов, и «Ночной Птицы» — за его пристрастие к ночным экспедициям.
Разбив наголову часть партизанских войск лорда Герберта, наседавших на Глостер, он выгнал из Динского леса королевские войска, находившиеся под предводительством принца Мориса, после чего направился в Гирфордшир и занял главный город этого графства, оставленный слабым и бездеятельным парламентарием Стамфордом. Захватив там в плен целую банду роялистов, Уоллер вернулся к Глостеру, а оттуда направился к Бристолю.
Уоллер не любил нигде засиживаться. Сдав Финсу своих пленников, состоявших преимущественно из самого цвета гирфордширского дворянства, он полетел в Соммерсетшир, чтобы помериться силами с принцем Морисом и маркизом Гертфордом.
Население Бристоля могло свободно вздохнуть. Внутренняя измена была подавлена в тот самый момент, когда она надеялась на успех. Главари заговора 7 марта были приговорены к смерти и вскоре же казнены. Среди судей не нашлось ни одного голоса, который решился бы ходатайствовать о смягчении их участи.
Эти главари — Иомене и Ваучер — имели повсюду большие связи, и за них многие хлопотали, но безуспешно. Сам король попробовал было пустить в ход все свое еще остававшееся у него влияние, чтобы их спасти. Он предлагал в обмен за них всех пленных, захваченных его сподвижниками в Сиренстере, но не помогло и это. Юрист Финс на это предложение, сделанное ему одним из приближенных короля, очень находчиво ответил:
— Люди, которых мы судили и осудили, — не воины, а шпионы и заговорщики. Ваши же пленники, взятые в Сиренстере, бились с оружием в руках. Это большая разница. На предложенный вами обмен мы согласиться не можем, и я предупреждаю вас, что за каждого сиренстерского пленника мы повесим целый десяток ваших длинноволосых кавалеров. Прошу вас это запомнить.
Королевская партия знала, что Финс шутить не любит и привык свои слова подкреплять делом. Новых попыток спасти Иоменса и Ваучера больше не делалось, и сиренстерские пленные не были казнены.
Но король действовал так вовсе не из сострадания и жалости, а просто по расчету. В руках парламентариев находились роялисты, настолько важные по своему роду, положению и состоянию, что король боялся подвергнуть риску их жизнь. У этих роялистов были еще более сильные связи, чем у Иоменса и Ваучера, так что можно было опасаться, как бы они не обратились против самого короля в случае, если бы по его упорству угроза Финса была приведена в исполнение. Зато королевский провост-маршал[16] Смите впоследствии отомстил сиренстерцам, находившимся в заключении
