буквальном смысле выгонять из присутствия. Вот, как сейчас…
Лишь один Том остался, он и доложил:
- К вам посетитель, масса Эндрю! Похоже, что из простых.
- Из простых? - Громов сначала не понял. – И что ему надобно? Расспроси. Ежели что пустое – так выгони.
Молодой негр улыбнулся, показав сверкающе-белые зубы:
- Расспросил уже, масса Эндрю, разрази меня гром!
- И что?
- Он сказал, что с… лэйк… с озера какого-то…
- Озеро? – Андрей наморщил лоб. – Господи! С Озерева, верно! А ну, давай его сюда. Зови, не медля!
Войдя, юноша поклонился, поправил пояс…
- А, Вейно! – встав, Громов подошел к парню, потрепал по плечу. – Рад. Рад. Ну, как там у вас дела, дружище?
Юный раскольник как-то сильно вытянулся за последнее время, подзагорел и волосы отпустил длинные, изрядно ниже плеч – Андрей бы издалека увидал – ни за что б не узнал. Вот и Том не узнал, хоть раньше Вейно и видел, пусть даже мельком. А вообще – это хорошо, что лишние глаза да лишние уши не…
- Все хорошо у нас, слава Господу, по доброму, - улыбнулся юноша. – По-осени – свадьба.
- Знаю, знаю, - полковник рассмеялся. – Как говориться – совет вам да любовь. Как Федор? Фелофей?
- Да ничо!
- А Василина-книжница? Спокойно себя ведет? Ни в чем прыти необычной не проявляет?
- О том и хотел сказать, - спокойно промолвил Вейно. – Встречалась она с кем-то на старом жальнике. С кем - не рассмотрел, далеко было. Одначе, не из наших мужиков – точно.
- На старом жальнике, говоришь? – покусав губу, Громов вытащил из ящика стола лестовки. – Ты как сюда – по реке?
- Нет, на телеге. С возчиком нашим, Онуфрей. У Евфимия – он из наших – на Романихе остановились.
- Ага, ага… Значит, лестовочки эти я Онуфрею через своих людней и передам. А ты, друг мой, сразу по возвращению посмотри за Василиной-книжницей пристально, ага?
В воеводских хоромах были открыты все окна, да случившаяся к концу мая жара все никак не спадала, слуги да сенные девки истекали потом, норовя переждать до вечера где-нибудь на старом сеновале или в клети, а вот люди воинские такой возможности были лишены напрочь – стояли на карауле, исполняли службу.
Константин Иваныч Пушкин принял Громова по-домашнему – в расстегнутом камзоле, без парика, просто кивнул, поднялся, протягивая руку, навстречу, заулыбался:
- А-а-а, вон кто пожаловал! Ну, входи, господине полковник, садись. Кваску холодненького, с жары-то?
- А не откажусь! – улыбнулся в ответ гость.
- Сейчас, велю принести!
Кликнув слугу, воевода откинулся в кресле, сложив на столе руки и, сдув севшую на лоснящийся от пота лоб жирную муху, прищурил серые, лучистые, словно на детсадовских портретах «дедушки Ленина», глаза, да, склонив голову на бок, спросил:
- Ты ведь не так просто в гости пожаловал, Андрей Андреич? Чую, разговор ко мне есть.
- Есть, Константин Иваныч, - усаживаясь в кресло напротив, Громов развел руками. – Кой о чем поговорить с тобою хочу. Давненько назрело!
Дождавшись, когда принесший кувшин с квасом и две большие кружки слуга удалиться, почтительно затворив за собой дверь, Пушкин пристально посмотрел на полковника:
- Что, медь свейская снова на посаде всплыла?
- Есть такие сведения, - ухмыльнулся Громов. – О чем и поговорить хочу. Впрочем, не только об этом. Медь – медью, мы ее рано или поздно вычислим, выловим торговцев…
Воевода неожиданно хмыкнул:
- А что их ловить-то? Нешто не знаем, кто там замешан? Да полноте, Андрей Андреич, полноте, милостивый государь! Кто у нас на посада воротилы – Шпилькин да Самсонов… да еще, прости Господи, Боголеп. Медь – дело денежное, стало быть – из этих троих кто-то.
- Ты, Константин Иваныч, архимандрита всерьез подозреваешь? – чуть помолчав, негромко переспросил Андрей.
Пушкин отогнал муху:
- Вот ведь змея! И жужжит, и жужжит… надоела! Не подозревал бы – не говорил. Кстати, это и хорошо, что нынче мы с тобой вдвоем токмо. Сильно подозреваю – тот, кому надобно, все о делах наших ведает.
- Еще одна крыса? Кроме подпоручика, - вскинул глаза гость.
Константин Иваныч прищурился:
- Думаю, что и не одна. У тебе, у меня, у архимандрита. За всеми людишками-то не уследишь!
- Однако, не все людишки к важным делам допущены, - тут же парировал Громов.
- Не все, - воевода спокойно кивнул, промокнув носовым платком обширную лысину.
Большая, круглая, как бильярдный шар, голова его без пышного парика смотрелась довольно комично, впрочем, визитер вовсе не собирался улыбаться – разговор шел серьезный.
- Я вот думаю, не накрыть ли склад? – Андрей внимательно посмотрел на собеседника. – Слухи-то ходят.
- Ходят, - согласился тот. – Чего бы им не ходить-то?
- Стретилово? – Громов наобум назвал расположенную невдалеке от посада деревушку.
- Стретилово? – удивленно переспросил Пушкин. – Я про Фишову Гору знаю. Там, грят, амбар, на усадьбе Никешина Анкудина.
- Амбар-то амбаром, - переваривая информацию, полковник покусал губы. – Да есть ли там нынче медь?
С хрустом потянувшись, воевода развел руками:
- Того покуда не ведаю. Хоть, может, и к вечеру буду знать.
Громов упрямо набычился:
- Все равно, солдат пошлю. Может, и сам с ним прогуляюсь.
- Вот-вот, - засмеялся Константин Иваныч. – Прогуляйся. К вечеру-то жара спадет. И вообще, у меня второй день поясница ноет – к дождю. Что смеешься? Примета верная!
Честно сказать, не особо-то было Громову дело до контрабандной меди – другое жгло грудь, особливо после недавнего, с женой, разговора – хотелось поскорее отсюда убраться, вырваться на морской простор на борту «Скайларка», а уж там… Там ждать грозы… и, Бог даст… Ну, не должна бы соврать беглая шугозерская ведьма! Андрей почему-то ей верил… может быть, потому что – хотел?
Вот и сейчас продумывал план с далеко идущими целями – медь – это контрабанда – а контрабанда – это корабли. Чужие, шведские корабли, вражеские… Так вот под это дело и испросить у начальства «Скайларк»… либо приказ подделать, чего уж! Команда на фрегате верная, все свои люди – почему бы и нет? Никто особенно вникать и не будет.
- Корнейко!
Войдя в присутствие, Андрей первым делом кликнул писаря.
- Слушаю, господин полковник! – подбежав, вытянулся юноша. – Чего изволите приказать?
- Приказ пиши, да
