Второй причиной, которой, на основании выступлений тов. Троцкого в этот период, можно объяснить его отношение к моменту подписания договора, было его убеждение в том (и в этом одном отношении его позиция, пожалуй, соприкасалась с позицией левых коммунистов), что международный империализм уже объединился или объединится для борьбы с Советской Россией, и что нам все равно придется воевать (см. примечание 53).
Это вовсе не означает, конечно, что тов. Троцкий был сторонником революционной войны. Проезжая неоднократно через линию фронта в период переговоров, он достаточно знал состояние армии. В своих воспоминаниях о Ленине он сообщает по этому поводу следующее:
«То, что мы не можем воевать, было для меня совершенно очевидно. Когда я в первый раз проезжал через окопы на пути в Брест-Литовск, наши товарищи, несмотря на все наши предупреждения и понукания, оказались бессильны организовать сколько-нибудь значительную манифестацию протеста против чрезмерных требований Германии: окопы были пусты, никто не отважился говорить даже условно о продолжении войны. Мир, мир во что бы то ни стало!.. Таким образом, насчет невозможности революционной войны у меня не было и тени разногласия с Владимиром Ильичем» (стр. 78–79).
В этом же убеждает нас и приведенная у Овсянникова таблица голосования (стр. 625) в ЦК 17 февраля. Голосуя вместе с группой тов. Ленина за подписание мира в случае немецкого наступления при отсутствии революционного подъема в Германии и Австрии (см. выше), тов. Троцкий вместе с ней же голосовал против революционной войны.
Было, наконец, еще одно обстоятельство, исходя из которого тов. Троцкий считал опасным в тот момент подписание мира: это – опасение того, что оно может вызвать раскол в партии, которая в тот момент в большинстве своем – по крайней мере, в лице руководящих элементов – была против подписания мира (см. примечание 109). Он сообщает об этом следующее:
"Если Центральный Комитет решит подписать немецкие условия только под влиянием словесного ультиматума, – говорил я (Ленину. Ред.), – мы рискуем вызвать в партии раскол. Нашей партии обнаружение действительного положения вещей нужно не меньше, чем рабочим Европы… Задачи наши ведь не исчерпываются заключением мира, среди левых коммунистов много таких, которые играли боевую роль в октябрьский период и пр. и пр." («О Ленине», стр. 82).
Несомненно, что позиция Ленина – тянуть как можно дольше с переговорами, а в случае ультиматума подписать – отвечала обстановке. Но не следует упускать из виду, что эта единственно правильная позиция встречала решительное сопротивление со стороны большинства партийных организаций, в том числе ЦК, а также со стороны союзников по власти – левых эсеров. Провести точку зрения Ленина в тот момент можно было только путем раскола и государственного переворота. Незачем говорить, что Ленин прекрасно понимал, чем это грозит. Между тем, каждый лишний день должен был увеличивать число сторонников Ленина. В этих условиях формула «ни война, ни мир» была объективно мостом к позиции Ленина. По этому мосту прошло большинство партии, по крайней мере – ее руководящих элементов. Этим объясняется и отношение Ленина к позиции Троцкого, о чем последний сообщает следующее:
«На совещаниях, которые решали вопрос о мире, Ленин выступал очень решительно против левых и очень осторожно и спокойно против моего предложения. Он, скрепя сердце, мирился с ним, поскольку партия была явно против подписания, и поскольку промежуточное решение должно было явиться для партии мостом к подписанию мира». (Там же, стр. 83.)
Как видно из предыдущего, в отношении общей принципиальной постановки вопроса позиция тов. Троцкого совершенно не совпадала с позицией левых коммунистов. Тов. Троцкий никогда не стоял на абстрактной точке зрения недопустимости соглашений с империалистами, наоборот, считал такие соглашения при известных условиях нужными и неизбежными. Ему, напр., еще в период Бреста пришлось выдержать борьбу с левыми по вопросу о принятии помощи от англо-французских империалистов (см. примечание 116). А в последний период он, совместно с Лениным, уже вел с левыми борьбу по всему фронту, по всем вопросам, на которые левые имели свою особую точку зрения – по вопросу о хозяйственном строительстве, о привлечении спецов, о трудовой дисциплине, о единоличии и коллегиальности, о военном строительстве, о взаимоотношениях между местами и центром и т. д. (см. примечания 150, 153, 154).
Что касается Брестской позиции, то тов. Троцкий очень скоро признал и открыто заявил, что только позиция Ленина способна была вывести партию из положения, казавшегося безнадежным.
Так, в своей речи на соединенном заседании ВЦИК и рабочих организаций 3 октября 1918 г. он заявил:
«Я считаю в этом авторитетном собрании долгом заявить, что в тот час, когда многие из нас, и я в том числе, сомневались, нужно ли, допустимо ли подписывать Брест-Литовский мир, не отразится ли это задерживающим образом на развитии мировой пролетарской революции, только тов. Ленин, против многих из нас, с упорством и несравненной прозорливостью утверждал, что нам нужно через это пройти, чтобы дотянуть до революции мирового пролетариата. И теперь, на фоне последних событий, мы должны признать, что правы были не мы». (Продолжительные овации.)
132
Речь идет о начавшемся на Украине наступлении австро-германских войск. Чувствуя, что она теряет почву под ногами, делегация Украинской Рады обратилась в середине февраля к германскому правительству с просьбой о помощи против большевиков. Жалуясь на то, что «разнузданные банды красногвардейцев» «хотят уничтожить свободу», они кончили свой призыв следующими словами:
«Мы глубоко убеждены в том, что любовь германского народа к миру и порядку поможет нам против наступления наших северных соседей. Мы говорим это в тяжелые годы, и мы знаем, что наш голос будет услышан».
Немцы не заставили себя долго просить. Они, правда, имели при этом в виду вовсе не помощь центральной Раде, а нечто другое. Вот что говорит об этом Людендорф:
«На Украине надо было подавлять большевизм и создать там такие условия, чтобы иметь возможность извлекать из нее военные выгоды и вывозить хлеб и сырье. Для этого мы должны были сильно углубиться в страну».
Немцы, натолкнувшись на сопротивление украинского крестьянства, скоро начали себя вести как в покоренной стране, сжигая деревни, производя аресты и расстрелы. Когда призвавшая их Рада попыталась было запротестовать, она была разогнана, и б. гвардейский офицер Скоропадский был провозглашен гетманом при поддержке буржуазии и крупного кулачества.
133
В надежде на спасение от большевиков южная контрреволюция приняла в этот период германскую ориентацию, замышляя вместе с гетманской Украиной общий поход на большевиков. Последовавший затем уход немцев с Украины заставил контрреволюцию переменить свою ориентацию на англо-французскую.
134
Переезд правительства в Москву состоялся 12 марта. Постановление о перенесении столицы в Москву было принято IV Съездом Советов в заседании 17 марта.
135
Садуль, Жак – бывший член французской социалистической партии (ныне член компартии Франции) – в сентябре 1917 г. был откомандирован во французскую миссию в России в целях информации о русской революции.
Под влиянием русской революции Садуль проделал эволюцию, о которой сообщает тов. Троцкий в своих показаниях (см. текст), и уже к сентябрю 1918 г. порвал с французской миссией и начал вести активную работу в качестве коммуниста. В марте 1919 г. Садуль участвовал, как представитель Франции, на первом конгрессе Коминтерна. В том же 1919 г. он был приговорен французским судом заочно к смертной казни за государственную измену, за пропаганду среди французских моряков, за дезертирство и сношение с неприятелем.
В конце 1924 г. Садуль вернулся во Францию, был арестован и передан в руки военных властей. 31 марта 1925 г. военный суд в Орлеане оправдал Садуля по обвинению в дезертирстве. По остальным пунктам судебный следователь нашел впоследствии обвинение Садуля необоснованным, и дело его было прекращено.
136
На запрос редакции о переговорах с французской военщиной тов. Троцкий сообщил следующее:
"По вопросу о переговорах с французской военщиной могу сообщить немногое. Во время Брест-Литовских переговоров французская военная миссия играла руководящую роль в борьбе против нас. Генерал Ниссель был центральной фигурой во всех махинациях и заговорах. У меня с ним было очень резкое объяснение в Смольном, и в результате этого объяснения я просто выгнал его. С момента немецкого наступления поведение французов, по крайней мере части их, резко изменилось: они убедились, что у нас нет сделки с Гогенцоллернами, и что переговоры мы ведем всерьез. Еще ярче они убедились в том, что воевать мы не можем. Некоторые из французских офицеров сами настаивали на подписании Брест-Литовского мира, чтобы выиграть хоть несколько недель для подготовки отпора: такую мысль защищал французский разведчик, аристократ-монархист.
