так, оперативненько.
— Элу Ганконер не видел родов. Ничего, продышится на свежем воздухе, — голос Трандуила был полон бессердечия. — Всё идёт хорошо, всё идёт как надо. Держись.
Мне было полегче, наступил перерыв между схватками, и даже появилось какое-то любопытство к окружающему:
— Элу Ганконер… прошёл через ад… — говорить всё равно было трудно, — неужто страшнее?
— Не знаю, я в аду не был. Сама спросишь. Но когда рожает ТВОЯ женщина ТВОЕГО родного поросёночка — это волнительно. Вот он и не выдержал. Это ничего, это бывает, — владыка считал пульс, держа за запястье, — Держись, дыши, как учила Силакуи. Схватки скоро начнутся снова, и будут всё сильнее.
В моих ощущениях, сильнее было некуда — и те, что уже были, казались перебором. Подумалось, что если они станут сильнее — просто умру, и я запереживала:
— Ребёнок? С ним всё хорошо? Я не убью его?
Владыка посмотрел зло:
— Не думай о глупостях. Родишь. Всё хорошо. Но даром он тебе не достанется. У сверхчувственности твоего божественного тела есть обратная сторона: боль ты тоже чувствуешь великолепно, и для тебя это не будет лёгким, но… Всё. Идёт. Как надо! — сжал запястье, глянул потемневшими очами, и я почти провалилась в них.
Во всяком случае, кажется, даже поспала и проснулась от следующих схваток. Теперь у кровати могли падать в обморок хоть всем консилиумом — я бы не заметила. Плохо помню те муки. Помню, была уверена, что умру, и порывалась скулить, чтобы уже резали и достали дитя, и боялась за него, но говорить не давала боль, даже дышать было трудно.
Помню, что в момент просветления и краткого отдыха Трандуил утешал, говорил, что рожаю хорошо, что повезло мне с широкими бёдрами и эластичными тканями. Хотела ответить — и почувствовала, что не могу: связки перенапряжены и болят. Подумав, что голос сорвался от воплей, промолчала и только прикрыла глаза, показывая, что слышу.
— Потерпи. Сейчас будет самое ужасное, но ты думай о том, что конец близок. Ты почти родила. Держись.
И было ужасно. Кричать я уже не могла, только хрипеть и скулить. Откуда-то во рту оказалась деревянная палочка, и я вгрызалась в неё. Казалось, что сейчас мышцы начнут рваться от напряжения — и вдруг всё кончилось.
Хотелось провалиться в блаженное забытьё от отсутствия боли, но не давал страх — за младенца. Тревожно всматривалась в спины стоящих в отдалении целителей, склоняющихся над чем-то, вслушивалась в то, что говорят:
— Хороший… всё хорошо.
— Молчун какой, — узнала голос Трандуила, и тут же послышался звонкий шлепок, после которого в фильмах с соответствующим сюжетом раздавался недовольный вопль младенца, а все вокруг радовались.
Младенец вопить не спешил, но я услышала, как он недовольно вякнул, и обеспокоенно приподнялась. Чтобы увидеть, как над целителями под дружное аханье взмывает что-то багрово-красное. Сердце ухнуло в пропасть, но тут же раздался спокойный голос Трандуила:
— Поймал. Склизкий, сволочь! Давайте тазик, сам помою. И пелёнки эти королевские, чтоб их!
И тут же зашипел:
— Ай! Укусил, собачонок! — и, быстро, — отдавайте матери, как есть!
Окружающие зашелестели увещевающе, что традиция-де требует намыть принца и завернуть в парадные пелёнки перед тем, как передавать матери.
— Так отдавайте! А то он ещё кого-нибудь укусит: он, кажется, ядовитый! — и целители тут же разделились на две группы.
Одна засуетилась вокруг Трандуила, и оттуда послышались тревожные возгласы:
— Владыка, что вы чувствуете?
— Что прокусил до надкостницы, сучонок! Весь в папеньку! — и, слегка успокоившись, — яд гемолитический, помощь не требуется.
Судя по сдавленным ругательствам, процесс исцеления шёл успешно, но ощущения приносил неприятные.
Другая часть целителей кое-как, безо всякого пиетета доволокла крайне недовольного, грозно вякающего и извивающегося новорожденного до моего ложа и с облегчением сгрузила на него.
Младенец, будучи отпущенным, тут же утих и задышал спокойно. С трепетом смотрела на багровое, как будто помятое, в синюшных тенях, крови и слизи тельце. Да, ему, видно, тоже нелегко пришлось. Только собралась взять, как он сам встал на четвереньки и пополз наверх. Я смотрела с изумлением: человеческие младенцы, которых я знала, не были с первого дня способны на такие вещи. Подумала, что это и не человеческий младенец, и потянулась навстречу.
Ух, какие серьёзные глаза! На картинках видела, что они у маленьких бессмысленные и почти бесцветные, а у нашего сразу чернющие.
Почувствовала, как накатывает эйфория, заставляющая забыть боль, как рвётся ему навстречу моя бессмысленная, полная счастья улыбка — и ужасно удивилась, когда он тоже разулыбался в ответ. Мда, человеческие младенцы в первый день точно не улыбаются… Ну, человеческим младенцам и кусаться нечем… впрочем, он тоже был вполне беззубым. Не думая, чем он там укусил владыку, обняла и поднесла к груди, и он тут же солидно так зачавкал, обнимая её ручонками и иногда тяжело вздыхая. Настрадался, бедолага.
79. О неумении проститься
Было мне, как бы это сказать… лучше, чем ожидалось, но хуже, чем хотелось бы. Послеродовая эйфория и общее ощущение счастья это да, но при этом как будто палками побили. И внутри тоже. И ещё безнадёжная такая вымотанность — казалось, никогда она не пройдёт. Поняла я матушку Феанора, так и не оправившуюся толком от родов, когда очнулась от тяжёлого сна посреди ночи. Рядом стояла колыбель, младенец тихо посапывал. Я пошевелилась — вроде бы общее состояние позволяло встать и не развалиться при этом.
— Не вставай, valie, — Трандуил сидел в кресле с высокой спинкой, глядя на огонь в камине, вполоборота, и в отблесках огня было видно кисть на подлокотнике, держащую бокал, да серебрящиеся волосы, — ты ещё нездорова. Впрочем, раз ты проснулась, давай посмотрим получше.
Со смущением и недовольством смотрела, как он начал снимать кольца.
— Не могу. Мне надо.
— Вставать не требуется, — последнее кольцо тихо звякнуло об стол, Трандуил встал и подошёл.
И наклонился, доставая из-под кровати судно.
Закрыла глаза от стыда, но всё равно выступили злые слёзы.
— Valie, я целитель, — мягко напомнил владыка.
Сноровисто подставил, подождал, глядя в другую сторону, убрал обратно и вытер меня. Чем-то мягким — чем, не смотрела, напряжённо отвернувшись.
Всё-таки руки его дороже всех сокровищ Арды. Эта мягкость и точность, тепло и лёгкость — и сила… великий целитель.
Он только фыркнул, тщательно намывая их в тазике. Поднял, стряхнул воду и взял полотенце. Вопросительно глянула, когда он отбросил его и начал так же неторопливо смазывать пальцы.
— Мне нужно осмотреть руками. Поверхностный осмотр и пальпация не дают полной картины, — и кивнул, давая понять,
