теперь мной питается.
И так засмеялся, что обидеться мне и в голову не пришло.
* * *
Ритуалы жалования земель и титулов проходили пышно и с размахом — в крепости Рамалоки и в Кханде, куда по очереди забирали служанок, но я про это только слышала от свежеиспечённых графинь.
Меня мариновали в тиши и глуши, в компании целителей. Раньше я сама с собой не скучала, а тут вдруг начала. Ганконер же с Трандуилом и Силакуи в один голос довольно сообщали, что скука, да на свежем воздухе — для беременной самое то, и никакие жалобы на это всерьёз не воспринимались. Даже читать много не давали, что раздражало. Я понимала, конечно, что надо следовать умным советам, но как раз играющие гормоны делали это затруднительным.
Халаннар, герцогиня Конгсей (я поинтересовалась географией и политэкономией Кханда, и с довольством убедилась, что это одна из его лучших областей), титул оценила и тут же приобрела соответствующий лоск, начав выглядеть райской птицей, а следом за ней и остальные дамы расцветали. Похоже, титулы и иже с ним получились не фиктивными, и гаремные рабыни становились полноценным придворным окружением, уже со своими служанками.
Попробовать купить герцогиню Конгсей у Згарха духу не хватало, я же молчала, хотя и любопытно было, что он там себе думает насчёт всего этого позорища. Но что бы он ни думал, думал про себя — авторитет Темнейшего был непререкаем, а кто пререкался, из того Ганконер шил себе гардеробчик.
Беременность шла легко, и я понимала, почему: все неровности, шероховатости, нездоровье — всё забирал себе Трандуил. Я читала про изжогу-отёки-одышку-геморрой — но всё это минуло меня, самочувствие было прекрасное, бодрости такой я и не беременной не ощущала. Даже утруждаться поеданием и усваиванием мяса не приходилось — ребёнок и правда оценил чистую энергию и без зазрения совести (какая совесть у младенца?)) объедал владыку. У меня совесть была, и я понимала, что услуга, оказываемая Трандуилом, цены не имеет.
Судя по тому, с каким почтительным ужасом начали расползаться перед Трандуилом орки, сначала-то смотревшие очень неоднозначно, понимал это и Ганконер, и старался оказывать уважение.
* * *
Минула долгая мордорская зима, отцвели подснежники и жёлтые цветочки, напоминавшие мать-и-мачеху, наступил май.
Сидя на веранде утром, щурилась в ласковую синь небес и лениво прихлёбывала горячий шоколад, закусывая его сырком: в столовую и на прогулки в последнее время не ходила, было тяжело, да и в любой момент могло настигнуть болезненное напряжение. Одна я теперь не оставалась, и рядом увлечённо ковырялась с шитьём Иртханну, графиня Гейрангер. Я понимала, что роды ожидаются в любое время, но не беспокоилась совершенно: возможные муки почему-то совсем не казались ужасными относительно того, что я пережила осенью.
— Блодьювидд, в лесу расцветают ландыши, — на мои колени позитивно так плюхнулась охапка цветов, и сама цветущая не хуже ландышей Силакуи внимательно вгляделась в глаза: — Ну как, не чувствуешь ли приближения родов?
Вдохнула ландышевый запах, прислушалась к себе — ничего. Открыла рот, чтобы уверить, что всё спокойно, и тут же почувствовала, как из меня хлынуло — не кровь, и этого было очень много, подол неприятно промок. Пошевелилась — и тут же скрутило болью, такой сильной, что можно было только дышать, но не говорить.
78. Королевские пеленки
хочется родиться
так чтоб акушер
принял со словами
бон суар мон шер
© Сыр
Роды мне запомнились всплеском паники в самом начале: криками и мечущимися служанками. Белое лицо Силакуи, на котором враз проступили все её несчётные годы, и как судорожно, трясущимися руками она распускала на моей одежде все узлы и застёжки, снимала украшения.
Как она раскинула руки и потусторонним голосом на одном дыхании прокричала что-то, и дворец ответил вздохом и гулом; ближайшие двери распахнулись с треском, аж щепки полетели.
— Двери, открылись все замки и все двери. Это поможет, — боль немного отпустила, и меня смущал такой ажиотаж, но Силакуи почему-то казалось, что я тут должна быть самым испуганным существом, и она поясняла происходящее.
Выволокла из складок одежды узелки, которые вязала всю мою беременность — комок был размером с голову; дёрнула за кончик, скороговоркой бормоча что-то. Узелки легко распустились — и верёвка вспыхнула и сгорела, не успев упасть на пол.
Боль отпустила, и я с трудом поднялась.
— Деточка, куда ты?
Удивившись вопросу, вежливо ответила, что, с моей точки зрения, самое время дойти до кровати.
— Подожди минуту, сейчас… — и, к служанкам, — меч, нужен меч отца!
Содом был страшный, крики слышались уже в разных концах дворца и в парке.
— Надо подождать, подожди, не двигайся, — она говорила, как говорят с испуганным диким животным, внимательно вглядываясь в глаза.
Я ж вовсе не была испугана и спокойно стояла, ощущая себя Митрофаном из «Недоросля», восклицавшим: «Добро, матушка. Я те потешу. Поучусь…» — для Силакуи, кажется, важно было, чтобы всё проходило в традициях, с соблюдением обрядов, и я не хотела её расстраивать, но стало интересно, почему Ганконера, в ожидании родов почти не отлучавшегося из дворца, заранее не предупредили про какой-то там меч.
— Нельзя заранее, деточка. А знать владыке неоткуда, дети у него раньше не рождались. Сейчас, подожди…
В комнате уже царила суета: что-то таскали, приносили-уносили. Я смотрела на всё это с террасы и ждала не пойми чего.
В открытую дверь комнаты стремительно вошёл Трандуил, и, не останавливаясь, проследовал на террасу. Быстро окинув меня взглядом, вопросительно глянул на Силакуи. Та выдохнула:
— Меч…
Сыграв желваками, владыка потянул меч из ножен. Силакуи пискнула придушенной мышью:
— Меч отца…
Трандуил только глазами сверкнул, и, достав меч, сияющей полосой положил его у порога.
— Переступи, деточка… он отсечёт злых духов и защитит тебя и ребёнка, — Силакуи подхватила под локоть.
Я переступила — и как будто оказалась в тревожном вихре: с той стороны тут же подхватили, начали раздевать, чем-то мазать, поднесли какое-то питьё…
Рожала я, как королева, каковой и являлась: вопила, сколько хотела, и никакие медсёстры меня не одёргивали, что-де орать незачем, ничего выдающегося не происходит. С точки зрения присутствующего консилиума эльфийских целителей и служанок, очень даже происходило.
Было больно, и я как будто со стороны слышала звериные, истошные крики. Казалось, человек не может так кричать. Помню бледное, искажённое ужасом и состраданием лицо Ганконера — но только в самом начале. Сначала он стоял у кровати, потом немного отошёл, а потом я в какой-то момент услышала звук падения тела; это ни на чём не сказалось, его тут же вынесли. Слаженно
