Лэньер проскользнул в заднюю часть кабины, ударяясь о кресла руками и ногами в попытках за что-нибудь ухватиться. Фарли крепко вцепилась в кресло, пытаясь перевернуться и сесть в него.
Сингулярность теперь тянулась длинной непрерывной красной линией вдоль центра плазменной трубки. Лэньер пристегнулся к креслу и протянул руку, чтобы помочь Карен забраться в свое. Оборудование каталось и падало, ударяясь о решетки и переборки.
— Ты можешь развернуться? — Лэньер пытался перекричать непрекращающийся шум.
— Не могу, — ответил Хайнеман. — Если я выпущу захваты, мы начнем подниматься на дыбы. Скорость — тридцать тысяч, и продолжает расти. — Трубоход снова накренился, и Лэньер с Фарли инстинктивно заслонились от лавины обрушившихся на них блоков памяти, ящиков с оборудованием и мотков кабеля.
— Сорок, — сообщил Хайнеман несколько секунд спустя. — Пятьдесят.
Затрещало и зашипело радио, и бесполый мелодичный голос начал с середины фразы:
— …нарушает Закон Пути. Ваше транспортное средство нарушает Закон Пути. Не сопротивляйтесь, или ваше транспортное средство будет уничтожено. Вы находитесь под контролем Нексуса Гексамона и будете удалены из потока через шесть минут. Не пытайтесь ускоряться или замедляться.
Сообщение закончилось мягким всплеском белого шума.
Глава 41
Белозерский встал позади Языкова возле стола, заложив руки за спину. Языков сидел, скрестив руки на столе. Хоффман просмотрела предложенные требования и записала в своем электронном блокноте краткий перевод для Герхардта. Герхардт быстро прочитал и покачал головой.
— Мы отвергаем ваши требования, — бесстрастно заявила Хоффман по-русски. Она тоже провела некоторое время в библиотеке третьей камеры.
— Эти люди — преступники, — сказал Языков. — Они похитили нашего товарища и укрылись в одном из городов. Мы не можем их найти.
— Независимо от того, правда это или нет, мы уже согласились на разделение наших органов управления и судебных систем. Мы не можем помочь вам в поисках этих людей, не нарушив достигнутого соглашения.
— Они скрываются в секторах, которые принадлежат вам, — бросил Белозерский. — Может быть, вы сами их и прячете.
— Если это и так, мне ничего об этом не известно, — сказала Хоффман. — Все очень сомнительно.
— Вы наверняка поддерживаете нашу попытку сформировать гражданское правительство.
— Мы ее не поддерживаем, но и не отвергаем, — пояснила Джудит. — Это ваше дело. Нас заботит только мирное сосуществование — больше ничего.
Языков быстро поднялся и кивнул Хоффман. Оба офицера пересекли кафетерий и вышли через заднюю дверь.
— Что вы предлагаете в связи с этим? — спросила Хоффман Герхардта.
Генерал с сожалением покачал головой и улыбнулся.
— Мирский похитил их главного, — сказал он. — Похоже, он предвидел их действия и сделал первый ход.
— Какого вы мнения о Мирском?
— Ничего не могу о нем сказать как о военном, но я бы предпочел иметь дело с ним, а не с Языковым или Белозерским.
— Значит, поможем ему?
— Помочь Мирскому? Черт побери, нет. Интуиция подсказывает мне, что лучше оставаться в стороне и предоставить им разбираться самим. Кроме того, Мирский не просил о помощи. Будем лишь надеяться, что это не приведет к войне. Тогда, возможно, остаться в стороне не удастся.
Мирский и Погодин, забрав Велигорского из города третьей камеры, тряслись на грузовике по извилистым служебным дорогам, пока не нашли главную артерию, которая тянулась оставшиеся двадцать километров. Артерия проходила через ряд открытых полукруглых ворот вдоль девяностоградусного туннеля, ведущего во вторую камеру.
Мирский изучил несколько зданий на главных улицах второй камеры, прежде чем выбрать то, которое его удовлетворило. Оно пряталось между гигантским канделябром-небоскребом — американцы называли их мегаблоками — и длинным рядом стометровых башен из астероидного камня, назначение которых было неясным.
Здание было лишь четырехэтажным и, казалось, когда-то там находилось нечто вроде школы. Длинные ряды соединенных друг с другом кресел перед черной поверхностью в серебристой рамке заполняли три комнаты на каждом этаже.
В самой восточной комнате на последнем этаже они разложили свои припасы, и Мирский сел на скамью рядом с намного более спокойным и еще более мрачным Велигорским. Погодин ушел, чтобы спрятать грузовик.
— Мне не за что вас благодарить, — бросил Велигорский. Он лег на скамью и уставился на золотистые звезды на темно-синем потолке. — Мой отец погиб в Афганистане. Мне ничего не рассказывали о том, как он погиб… Государственная тайна. Я до сих пор этого не знаю. Но что все это было военными учениями… чтобы проверить боеготовность армии… — Он озадаченно покачал головой. — Десять лет учений! Узнать. — Он кашлянул в кулак. — Узнать, что все, во что ты верил, было хорошо срежиссированной ложью…
— Не все, — поправил Мирский. — Многое, но не все.
— То, что вы открыли мне глаза, еще не повод для благодарности.
— Какие-то обрывки и кусочки правды мы всегда знали, не так ли? О коррупции, о беспомощных, некомпетентных и продажных руководителях… Государство сохраняло себя ради революционных идеалов.
— Каждый сталкивался с подобным, хотя, может быть, и не принимал этого. Но использовать лучших гимнасток и балерин в качестве наложниц…
— Лицемерие, смешанное с глупостью.
— И все это — когда правительство утверждает, что оно выше всяких скандалов и не может совершать ошибки! По крайней мере, американцы погрязли в своих историйках.
Они проговорили часа два. Вернулся Погодин. Он внимательно слушал, морща лоб, когда они обсуждали проблемы, к которым он относился болезненно, но вмешался лишь один раз, спросив:
— Разве американцы не поняли, насколько продажны они сами?
Мирский кивнул.
— Они всегда это знали, по крайней мере, когда их пресса обнаруживала подобные факты.
— Их пресса не контролируется?
— Ею манипулируют, да. — Но полностью она никогда не контролировалась. У них были тысячи историков, каждый — со своей собственной точкой зрения. Их история была достаточно путанной, но преднамеренные искажения обычно всплывали.
Погодин перевел взгляд с Велигорского на Мирского и, повернувшись, пошел к выходу.
— То, что говорили нам о Сталине, Хрущеве, Брежневе, Горбачеве… — Велигорский не договорил, тряхнув головой.
— Отличается от того, что говорили нашим отцам, — закончил за него Мирский, — а до них их отцам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
