глупостью Бронсона, поэтому с нажимом произношу:
— Через десять минут мы войдём в кабинет.
— И быстрее угомони эту су…
— Есть, — бесцеремонно прерываю брань, прежде чем генерал не произнёс слова, способные заставить меня прервать саму операцию и отключаю рацию.
Хотя люди Оскара зорко следят за нами, сами парни остаются на достаточном расстоянии — у двери. Прекрасно, что они хотя бы очевидное в состоянии понять: отсюда никуда не деться, разве что прыгнуть вниз с пятого этажа.
— Мне нечем дышать, — с трудом произносит Габриэлла.
Я останавливаюсь перед ней и заглядываю в глаза, полные ужаса. Мне больно видеть, как угнетающие чувства тенями вплетаются в зелёные нити радужки. Паника, что плещется в невероятных глазах, притупляет мой собственный страх.
— Послушай меня. Всё хорошо. Дыши.
Я кладу ладонь девушке на плечо и неотрывно смотрю на Габриэллу, делая спокойные размеренные вдохи. Даже сквозь ткань я ощущаю, как её кожа будто нагревается. А ещё начинаю чувствовать запах жжённой бумаги…
— Я думала, что справлюсь, когда встречусь с пчёлами, но я не могу, не могу… — шепчет она, задыхаясь, и я спешу ей сказать:
— Это не пчёлы, Габи. Это не они! С этими людьми тебя ничто не связывает.
Девушка вскидывает на меня взгляд, и помимо страха в нём отражается растерянность.
— Да, Габи, смотри на меня, — как можно убедительнее шепчу я, пытаясь воспользоваться тем, что девушка обратила на меня внимание и сосредоточилась на моих словах. — Просто дыши! — прошу я. — Слушай мой голос.
Мы стоим очень близко. Габриэлла не сводит с меня взгляда и с усилием сглатывает, а потом дышит чуть медленнее и глубже, чем прежде.
— Дыши, — повторяю я, и вдруг… моё собственное дыхание сбивается, когда взгляд Габриэллы опускается к моим губам.
Лишь на мгновение, как было на Нимфее. Но тогда она не испытывала того ужаса, что чувствует прямо сейчас. Её глаза не всматривались в мои с отчаянием и немой мольбой.
Ладонью ощущая, как содрогается Габриэлла, я накидываю на её плечи куртку Коди, а потом замираю, когда она шепчет:
— Дэннис, я боюсь…
Из-за её чистосердечного, доверительного признания я совсем пропал: безнадёжно тону в зелёных глазах, которые сейчас кажутся до нереального большими.
Господи, её место совсем не здесь — не на этой проклятой станции, и уж тем более не в Шахте, в окружении жалких наркоманов и отчаянных преступников…
— Я боюсь, — повторяет Габи, и Длань справедливости, в чьих силах всегда найти слова, теряет дар речи; Чёрный монах, которому никогда никто не был нужен, вдруг чувствует себя совершенно одиноким и беззащитным перед просьбой о спасении. Совершенно беспомощным перед распахнутой душой землянки.
— Я боюсь, — шепчет она вновь, не отрываясь от моих глаз, и я теряю контроль.
Я её целую.
Это самое глупое и безрассудное, что можно было сделать. Но я целую её.
Потому что времени мало, а я не знаю, как успокоить девушку. Или хочу верить, будто не знаю иных возможностей.
Потому что я хочу унять её боль. Она должна забыть о страхе.
Потому что я хочу её поцеловать.
Губы кажутся сладкими и в то же время солёными от слёз.
Мне плевать, что скажут Оскару его прихвостни. Мне плевать, даже если Бронсон прямо сейчас выбежит на эту площадку.
— Просто Дэн, помнишь? — шепчу я и вновь целую девушку, едва ощутимо, пытаясь унять своё сумасшедшее сердцебиение.
Она вздыхает и замирает, а потом я чувствую в ответ лёгкое давление губ…
Теперь уже мне становится трудно дышать.
— Я не дам тебя в обиду, — шепчу, задевая её губы своими, чувствуя её судорожный вдох, ощущая, как она согревает меня своим дыханием. — Верь мне. Что бы ни случилось.
«Я не смогла поступать по совести и при этом защитить близких. Не знаю, Дэн, как это возможно, но ты справишься. Я уверена. Ты умнее меня».
Я отстраняюсь, лишь немного, чтобы видеть неземные глаза. Тени в них ещё мечутся, но ясной зелени уже гораздо больше. И вдруг девушка произносит едва слышно:
— Здесь мой дар стал клеймом. Клеймом Солнца.
Я замираю, оглушённый болью в голосе девушки.
«Мой дар». Её способности солнечного человека… Конечно, здесь они стали причиной, по которой любой тальп с радостью разорвёт её до мельчайших клеток и рассмотрит на стекле под микроскопом… Лишь бы стать таким же. Лишь бы обрести её дар… Вот всё, чего хотело бы большинство граждан…
Габриэлла права, но мне нечем утешить её, и я повторяю, как молитву:
— Не дам в обиду. Верь мне.
Делаю глубокий, тяжёлый вдох и чувствую, как утопаю в аромате тлеющей спички. Невольно прижимаюсь к её лбу своим и шепчу сдавленно:
— Ты готова?
Габриэлла сглатывает и кивает. Она не готова от слова «совсем». Но времени больше нет.
— Мы справимся, — обещаю я, но мысленно добавляю: «Иначе всему конец».
Я обнимаю девушку за плечи и веду к выходу, игнорируя внимательные и любопытные взгляды парней Флореса.
В наушнике звучит голос Бронсона:
— Мы попробуем поддерживать связь, но сигнал может быть потерян. Не открывай Оскару всю правду сразу. Проверь, можем ли мы ему доверять, не сдаст ли он нас сразу же динатам, не попытается ли отнять землянку прямо здесь и сейчас. Только если будешь уверен, что он заинтересован в нас или пчёлах больше, чем в правительстве, можешь поговорить с ним начистоту, договориться о встрече со мной.
Мы с Габриэллой пересекаем тёмные коридоры, следуя за парнями Флореса, и останавливаемся перед дверью в его кабинет.
— Дэннис, — привлекает внимание Бронсон. — Если сигнал прервётся, у вас есть пять минут. После этого мы зачистим здесь всё.
— Понял, — шепчу я и открываю дверь.
Всё, на что я обращаю внимание в этом плохо освещённом пространстве, — отсутствие дверей и окон. Если всё выйдет из-под контроля, для бегства останется только одна дверь — та, через которую мы вошли.
Вслед за нами в комнату
