Читаем без скачивания Русский город Севастополь - Сергей Анатольевич Шаповалов

на носилки, понесли вниз. Павел с доктором спустились вслед к Екатерининской улице.

– Где же так грохочет? – оглянулся Николай Иванович, на гул канонады.

– За редуты бой идёт, – подсказал Павел. – Перед Корниловским.

– Ох, а я дурень, на проверки попёрся, – всплеснул руками доктор. – Сейчас в госпиталь раненых понесут…., – и поспешил к Екатерининской площади.

– А что с Ириной Ивановной будет? – крикнул Павел.

– Сами бы вы не заразились, – неопределённо ответил доктор. – Молитесь. Тиф – штука коварная.

Страх за Ирину заставил Павла поспешить в госпиталь.

Екатерининская площадь пустая и тёмная. Только на углу площади и улицы стояла баба в белом платке и серой кофте. Она плакала, утирая концом платка слезы. Из темноты вынырнул строй солдат, протопал мимо.

– Чего разревелась, тётя? – спросил унтер, ведший колонну.

– Сынок мой на Камчатском. А вишь, что там за страсти! Ох, бедный мой сыночек! Загибнет ведь!

– Не реви, тётка. Мы туда идём, – успокаивали её солдаты на ходу. – Говорят, сам Нахимов на Камчатке.

– Сам? – баба перестала плакать.

– А то!

– Ну, слава Господу! – вздохнула она, совершая крестные знамения в след уходившим солдатам.

Вдруг за спиной у Павла загрохотали орудия бастиона. Он остановился. На бастионе он нужнее. Завтра обязательно сходит и справится об Ирине, – решил он, – повернулся и поднялся к четвёртому.

***

Наутро город постигла печальная весть: все же редуты перед Малаховым не удержали.

***

Как и решил вчера, Павел отпросился в госпиталь перевязать рану на ноге, заодно справиться о здоровье Ирины. Носильщики сказали, что девушку отнесли в госпиталь, который возле Николаевской батарее.

Больничный барак представлял собой длинное каменное строение в один этаж. Кровати у стен в два ряда, посредине проход. Над кроватями полки, куда раненые клали свои вещи. При входе чуть сбоку стоял узкий операционный стол. На стол положили солдата. Доктор и три санитара стали осматривать рану на руке. Сестра милосердия принесла инструмент в медном тазике. Другая сестра готовила бинты и корпию. Павел осторожно прошёл мимо, притираясь к стенке, стараясь не мешать.

Барак был заполнен ранеными. Ни одна кровать не пустовала. Здесь лежали и наши, и французы. Павел сразу же увидел троих зуавов: офицера и двух солдат. Раненый офицер, страдал от невыносимой боли: ему только что отрезали ногу по колено. Он выгибался, запрокидывал голову, так, что его чёрная эспаньолка с проседью торчала чуть ли не в потолок. Сама голова была туго перебинтована. Лицо бледное.

На одной из кроватей лежал французский гвардеец. Крепкий мужчина, лет сорока. Лицо скуластое. Бледный лоб покрывала испарина. Рядом сидел его товарищ с перебинтованной рукой и плакал.

– Что с вашим другом? – спросил у него Павел.

– Пуля попала в живот, – ответил француз. – Врачи поглядели, пулю никак не вынуть. Скоро представится.

Тем временем солдату, что лежал на операционном столе, дали хлороформу. Резкий запах разлился по казарме. Врачи принялись за руку. Солдат слабо постанывал, иногда бранился, говорил невнятно, сонно. Павел почувствовал, как его начинало подташнивать. Он удивился, что сестры милосердия, совсем юные девушки смотрят на операцию совершенно спокойно. Подтирают кровь, подают инструмент. Наконец руку отрезали и стали перевязывать. Сняли с лица маску. Солдат взвыл. На него навалились четверо санитаров, чтобы удержать.

В углу одиноко сидел французский солдат из линейного полка. Даже не солдат – мальчишка в форме. Ему на вид было лет четырнадцать. Безусый, белокурый с ясными серыми глазами. Он кутался в синюю шинель с капюшоном, будто от холода. Он казался жалким, забытым. Напоминал намокшего воробушка.

– А ты чего здесь сидишь? – спросил Павел. – Не похоже, что раненый.

Тот не сразу поверил, что обращаются к нему. Удивлённо поглядел, после ответил:

– Я перебежчик. Меня оставили при госпитале до особого распоряжения.

– Почему сидишь один?

– Мои соотечественники меня призирают, за то, что я дезертировал. А я не дезертировал. Я….Я…, – он запнулся, и слезы побежали из глаз, – Не мог больше смотреть на всё это.

Павлу стало жалко парнишку. Маленький, хрупкий, тощий.

– Откуда сам? – спросил он.

– Я из Леона, мсье.

– Где служили?

– В линейном полку, барабанщиком.

– Как же ты попал на войну?

Он пожал плечами.

– Я из бедной семьи. Мой отец – корабельный плотник. Мать работает белошвейкой. Два старших брата записались в армию. Я пошёл следом за ними.

– Где же твои братья теперь?

– Убиты. Я один остался.

– Поэтому ты перебежали?

– Нет. Мне стыдно признаться, но я не смог выдержать всего этого ада. Я хотел застрелиться. Уже ружье зарядил и место нашёл, где мне никто не сможет помешать сделать своё дело. Но потом услышал, как двое солдат говорят о перебежчиках, дескать, ничего в этом зазорного нет. Не на такую войну они шли, где их товарищи гибнут от поноса и от холода. Вот я и подумал, что можно сдаться. У меня отморожены ноги. Доктор еле их спас. Теперь мне трудно ходить.

– Но почему ты дрожишь? – заметил Павел.

– Здесь очень холодно, – ответил мальчик и ещё плотнее закутался в шинель.

Павел невольно взглянул в окно, где жарило майское солнце. В казарме душно. Он остановил проходившего мимо санитара:

– С этим пленным что-то не так, – указал Павел на юного француза.

Санитар подошёл к мальчику, осмотрел его. Обернулся и крикнул доктору:

– Павел Игнатьевич, похоже, у нас тифозный.

– Так уводите его скорее в холерный барак, – недовольно приказал доктор. – Этого ещё не хватало!

Ирину Павел не нашёл. Никто не помнил, чтобы приносили сестру милосердия. Если с тифом, то надо справляться в холерном бараке. Павел направился туда. Но доктор холерного барака так же не видел Ирину, а внутрь отказался пускать.

– С ума сошли, поручик. Подхватите заразу. Лучше уж от пули погибнуть.

С тревожными мыслями об Ирине Павел вернулся на бастион.

***

В июне город опустел совсем. Вражеские снаряды теперь стали частыми гостями на Екатерининской улице. Оставшиеся жители перебирались на Северную сторону. Офицеры съезжали с квартир в Николаевскую казарму. Но у седьмого бастиона, в начале Морской улице рынок шумел вовсю, хотя и сюда порой наведывались бомбы. Корабли отодвинули стоянку дальше к бонам. На рейд стали прилетать ракеты. Шальные ядра иногда наведывались даже к Северной стороне.

К Павлу на бастион заглянул Константинов. Его сильно контузило в спину. Он пролежал неделю в госпитале, но боли не проходили. Стоять долго не мог, начинали отказывать ноги. Тогда ему дали отпуск для лечения. Константинов был очень рад, что увидит маму, сестёр. Наконец-то отмоется и нормально поест. Подарил на радостях Павлу бутылку хорошего вина. Попрощался со слезами и ушёл. После Павел узнал: Константинов благополучно