Читаем без скачивания Вполне современное преступление - Пьер Мустье

— Несомненно, — ответил он, — но кто именно ответствен за эту травму? Ни один из обвиняемых не признался.

Я бурно запротестовал, что все их поведение во время допроса, даже само их отрицание доказывает их виновность; разве они косвенно не признали факты?

— Но лишь маловажные факты, — подчеркнул он. — Они признали, что поскандалили с вами. Однако послушать их, так никто и пальцем не тронул мадам Реве, разве что какой-нибудь неизвестный, уже после того как они удалились.

Поэтому-то, чтобы опровергнуть их доводы, ему необходимы кое-какие уточнения: не могу ли я вспомнить о какой-нибудь индивидуальной акции? О каком-нибудь конкретном жесте? Я ответил отрицательно и спросил не без раздражения, разве в этом состоит главная проблема?

— Да, именно в этом! — отозвался он, хлопнув ладонью по папке.

— Я лично так не считаю, — сказал я возбужденным тоном. — Они виновны, все шестеро. При распределении вины должны учитываться не отдельные факты и действия, а степень моральной ответственности.

Он воздел руки к небу, видно, моя нервная вспышка подействовала и на него.

— Можно наговорить бог знает что по поводу моральной ответственности, и уж адвокаты защиты не откажут себе в этом удовольствии. Не следует также забывать о социальном аргументе.

Я вздрогнул и потребовал объяснений.

— Да, да, о социальном аргументе, — повторил он. — К примеру, будет заявлено, что Серж Нольта вырос без отца, его воспитывала мать, на весьма скромные средства. Я не могу пренебрегать и таким фактом.

— Это ложь, — сказал я, не в силах сдержать негодование. — Нольта никогда ни от чего не страдал, никогда не работал.

Тут мсье Каррега, уже с обычным своим хладнокровием, пожелал кое-что объяснить: он отнюдь не враг мне, вовсе нет, и мое положение не оставляет его равнодушным. Он был бы рад разделить мою точку зрения, но он обязан не впадать в крайности, судить обо всем лишь на основании документов и совершенно беспристрастно.

— Хотите вы того или нет, — мягко добавил он, — но Серж Нольта вырос без отца и мать его располагала весьма скромными средствами. Таковы факты. И не следует говорить о том, что это ложь, иначе…

— Что иначе? — перебил я.

— Иначе вы восстановите всех против себя, — ответил он усталым голосом. — Вы прослывете человеком непримиримым, одержимым, этаким фанатиком, который не отдает себе отчета в своих словах.

Я был ошеломлен; весь характер процесса, лишенного самоочевидных истин, совершенно менялся, деформировался, подобно тем крепостям из песка, которые размывает дождь: виновные и жертвы смешались в одну зыбкую, расплывчатую массу. И следователь тут был ни при чем, его добрая воля не вызывала у меня сомнений. Ничто ведь не обязывало его давать мне разумные советы. Короче говоря, он меня подготавливал.

IX

Ожидание делает время пустым, лишает его живой плоти. Когда я отсчитываю по календарю расстояние между 7 января и 9 декабря 1974 года, оно кажется мне немыслимо долгим. В памяти ничего от него не отложилось, словно дни и месяцы были какими-то невесомыми. Эти одиннадцать месяцев я прожил как бы в затмении, совершал привычные действия: ел, спал, отвечал на вопросы мадам Акельян, соглашался с Соланж, даже не слушая, о чем она говорит. Все мои мысли были устремлены в будущее, и я равнодушно наблюдал, как на смену весне приходит лето и осень. Единственным доказательством того, что я действительно существую, были страхи, связанные с предстоящим процессом. Мсье Каррега вызывал меня еще дважды. Все по одной и той же причине: он требовал уточнений, а я не мог их ему дать. Тем не менее он утверждал, что частично распутал дело. Благодаря некоторым признаниям двух обвиняемых — чьи имена он открывать не пожелал, — ему удалось установить меру ответственности Сержа и Чарли. Но формально ни одно из свидетельств не обвиняло ни того, ни другого. Следствие могло играть лишь на предположениях. Термин «играть» мало соответствовал озабоченному лицу следователя, который то и дело нервно закусывал нижнюю губу. Этот тик выводил меня из себя. Но истинной причиной моего раздражения было настойчивое стремление мсье Каррега установить меру ответственности каждого обвиняемого. По моему разумению, чудовищность коллективного преступления представляла нечто неделимое; подлость нельзя разложить на составные части. Кроме того, меня беспокоили вечные ссылки мсье Каррега на «социальное явление», хотя выражение это прежде входило в мой повседневный словарь. Но теперь мне казалось, что именно оно путает все карты. В конце концов я даже стал подозревать, что мсье Каррега излишне снисходителен к напавшим на нас хулиганам из-за их юного возраста. Я вообразил, что он одержим всякими расхожими идеями и вообще втайне побаивается молодежи. При всем том я нисколько не сомневался в его компетентности, так же как и в его справедливости.

Двадцать восьмого ноября в десять часов утра ко мне явился судебный исполнитель мсье Шодмар. В застегнутом на все пуговицы сюртуке и в темных очках он был похож на инвалида войны. Он протянул мне синий конверт:

— Из министерства юстиции.

Слова эти, начертанные заглавными буквами на конверте, эхом отдались у меня в голове, пальцы мои задрожали. Я поблагодарил мсье Шодмара и предложил ему присесть, но он отклонил мое приглашение и, уходя, распрощался со мной довольно странным образом:

— Ваш покорный слуга, мсье!

Хлопнула входная дверь, и я вздрогнул, словно кто-то другой, а не я сам закрыл ее. Я с трудом распечатал конверт и все никак не мог развернуть письмо, папиросная бумага липла к пальцам, а тут еще стекла очков оказались грязными и под рукой не было платка, чтобы их протереть. Наконец я прочитал текст письма, строчки которого плясали у меня перед глазами. Согласно требованию Генерального прокурора Парижского апелляционного суда, господин Реве ставился в известность, что 9 декабря в 13 часов ему надлежит предстать перед Судом присяжных в качестве свидетеля обвинения. Мне оставалось только ждать, ждать двенадцать дней. Двенадцать каких-то зыбких дней, которые я провел между кроватью и креслом, односложно отвечая родным, словно охваченным приступом словоизвержения. Они засыпали меня вопросами, им требовалось знать все: состав суда, имя председателя. И они измучили меня всевозможными прогнозами: «Пожизненное заключение. Если присяжные заседатели выполнят свой долг, Нольта не выкрутиться».

Мой ледяной лаконизм еще больше распалял их.

Девятое декабря пришлось на понедельник. Погода стояла ясная, и я решил отправиться в суд пешком вдоль берега Сены. Правда, расстояние было несколько великовато для моих семидесятидвухлетних ног, но я просто не в силах был сесть в такси или спуститься в метро. Сердце у меня щемило, и я не вынес бы спертого воздуха подземелья, а тем более тряски в машине. Сиреневое небо над крышами словно выцвело под порывами резкого ветра, врываясь под мосты, он морщил водную гладь, разбрызгивал во все стороны капли, точно металлическую стружку. Мне казалось, будто я иду в школу, где меня ждет экзамен или же наказание за то, что я забыл ранец. Полуденный свет солнца был еще по-утреннему прозрачным. Лучи, проникая под шляпу, щекотали мне шею, и по телу пробегала дрожь. Навстречу мне по набережной катила волна уличного шума, в нем тонул шорох моих шагов, казалось, он вобрал в себя, по самые макушки деревьев, весь свежий воздух. Мне было страшно.

Когда я, весь в поту, с пустой головой, подошел к Дворцу Правосудия, было без десяти час. Под этими монументальными сводами, где леденцово поблескивал мрамор, я казался себе муравьем. Полицейский, которому я протянул повестку, привел меня к лестнице, и я удивился, что она такая узкая. Вверху от лестничной клетки шел коридор. Подступы к нему охранял другой полицейский. Он заявил, что я прибыл на тридцать пять минут раньше назначенного срока; я сказал ему, что тут что-то не так: ведь меня вызывали в суд ровно к тринадцати часам. Так было написано на синей бумажке, которую я держал в руках. Полицейский ответил, что читать ему незачем, что он и без того все знает: меня вызывали, как и других, на тринадцать часов, учитывая, что могут быть опоздавшие, но слушание дела начнется не раньше тринадцати часов тридцати минут. Пока что я могу, если мне угодно, пройти в зал и сесть на одну из скамей, отведенных свидетелям, или же стоять среди прочей публики. Я сказал, что предпочел бы присесть.

— Тогда идемте! — отозвался полицейский, и я вошел вслед за ним в зал, который показался мне каким-то маленьким.

В кинофильмах в подобных случаях оператор первым делом выхватывает из всей обстановки бюст богини Правосудия. А я прежде всего обратил внимание на лепной потолок, откуда спускалось шесть люстр, каждая с двенадцатью лампами-тюльпанчиками. У меня застарелая привычка смотреть вверх, когда я взволнован. Потом слева от себя я заметил пару борзых, вытканных на занимавшем большую часть стены гобелене, где в классическом стиле прошлого века был изображен король Людовик Святой, творящий правосудие. В одних только борзых чувствовалось биение жизни, а сам Людовик Святой и окружавшие его бароны напоминали игрушечные фигурки. И наконец, справа от себя, рядом с указанной мне скамьей, я увидел надпись: «Свидетели», выгравированную на дубовой доске над дверью.