Читаем без скачивания Вполне современное преступление - Пьер Мустье

— Никакой причины не было, господин судья.

— Как же так? Всегда бывает какая-то причина.

— Да, конечно… если угодно.

— Что вы подразумеваете под «если угодно»?

— Ну… короче… думаю, они хотели позабавиться.

— Позабавиться? Не кажется ли вам, что забава довольно жестокая?

— Действительно, жестокая. Вы определили совершенно точно.

Позднее, когда я перешел ко второй части своего рассказа, судья буквально измучил меня вопросами: не могу ли я точно вспомнить, какую именно фразу произнес Серж Нольта, прежде чем дать мне пощечину? Было ли это: «Вот и наступает твой праздник!», как я только что сказал, или же: «Вот и наступает твой праздник, старый болван!», как я показывал на следствии? Я покачал головой, как бы свидетельствуя, что уже не могу вспомнить или что это уточнение несущественно. Но судья придерживался иного мнения. Он повторил свой вопрос: сказал ли Серж Нольта слова «старый болван», прежде чем отвесить мне пощечину? Но тут со скамьи защиты поднялся тучный адвокат, тот самый, который уже проявил себя с таким блеском в кабинете мсье Каррега.

— Но в конце-то концов свидетель никогда не утверждал, что именно мой клиент дал ему пощечину, — воскликнул он с оскорбленным видом. — Ему казалось, что он узнал его голос. А самого жеста он не видел.

— Мэтр Гуне-Левро, — оборвал его судья, — я не давал вам слова. Вы будете задавать вопросы свидетелю, когда он закончит свои показания. А до тех пор потрудитесь не прерывать его!

— Должен со всей почтительностью заметить, господин председатель, — возразил мэтр Гуне-Левро сладким голоском, — что именно вы прервали его.

Эта меткая реплика вызвала улыбки у журналистов, и по залу пробежал удовлетворенный шепот. Все вокруг были возбуждены, кроме меня. На меня угнетающе подействовала та легкость, с которой мэтр Гуне-Левро переменил тон, перешел от негодования к иронии.

Затем председатель суда спросил меня, действительно ли Шарль Порель заткнул мне рот рукой и я его укусил. Я ответил, что не могу это уточнить. Потом он пожелал узнать, почему не вмешались прохожие.

— Да наверняка потому, что они боялись, — ответил я. — Знаете, ведь всегда так бывает.

— Так или иначе, это весьма прискорбно, — добавил он.

Наконец судья заставил меня дважды повторить следующую тираду Сержа, под тем предлогом, что я упустил какое-то слово: «Я взял себе за правило учить уму-разуму старых хрычей, особенно когда они ведут себя так невежливо, как твоя баба. Поэтому не удивляйся, если обнаружишь, что ее малость помяли». Когда я произносил это во второй раз, у меня перехватило горло. Эти слова, словно грязные тряпки, проехались по лицу Катрин. Председатель суда спросил у Сержа, признает ли он, что произносил такие слова. Серж утверждал, что нет.

— В тот вечер я болтал бог знает какие глупости, но именно этих слов я не произносил.

Я заметил, что он старается говорить скромно, в тоне добросердечной откровенности, надеясь вызвать к себе симпатию. Его изворотливость просто сразила меня. Я кое-как промямлил конец своего показания, и судья больше не прерывал меня. Когда я замолк, председатель суда спросил у прокурора, не желает ли он задать мне вопрос. Нет, прокурору все и так достаточно ясно. Председатель суда повернулся затем к адвокатам защиты, и мэтр Гуне-Левро заметил, что я опустил некоторые слова его клиента, которые фигурировали в деле. Серж Нольта сказал Шарлю Порелю: «Оставь его! Его разок ударить, так с ног слетит». Могу ли я подтвердить эти слова?

— Да, — ответил я. — Подтверждаю.

Прокурор взмахнул красным рукавом своей мантии. По его мнению, цитата была неполной. В деле фигурировало: «Оставь его! Его разок ударить, так с ног слетит. Тогда какое же это будет развлечение». Последние слова весьма важны. Прокурор хотел, чтобы свидетель их вспомнил.

— Да, я помню, — сказал я, испытывая отвращение к такой мелочности в деталях.

Тогда со скамьи защиты поднялся другой адвокат:

— Каким образом вы можете утверждать, мсье Реве, что слова эти были обращены к Шарлю Порелю? Кто докажет это?

Меня обложили со всех сторон, и я совсем запутался.

— Я никогда ничего подобного и не утверждал, — сказал я, опершись на барьер.

— Но вы позволили предположить это, — возразил адвокат.

— Мэтр Ансуи, — властно вмешался председатель суда, — вы не имеете права интерпретировать показания свидетеля. Это противоречит кодексу уголовного судопроизводства.

— Совершенно справедливо, господин председатель, — ответил мэтр Ансуи, улыбаясь, — и я весьма благодарен вам за то, что вы мне это напомнили.

Он не спеша уселся на место, не переставая улыбаться и бросая вокруг себя благодушные взгляды. Эта неуклюжая мизансцена, казалось, никого не шокировала, даже меня. Я чувствовал себя опустошенным и смотрел на все словно бы со стороны. Поэтому я с облегчением вздохнул, когда судья поблагодарил меня и закрыл заседание. Было ровно семь часов вечера. Понедельник 9 декабря 1974 года, семь часов вечера.

X

— Держите-ка, мсье Реве! Я решила, что вам это будет интересно.

Нет, мне это было неинтересно. Мадам Акельян и в самом деле из кожи лезла вон, стараясь предупредить те желания, которых у меня вовсе и не было. Я отвел руку, протягивавшую мне газету, но как тут было устоять, когда мадам Акельян подсовывала мне снимок: Серж Нольта в профиль под крупным заголовком «Эстет насилия»? Я машинально взял газету и сразу обратил внимание, до чего лжив этот портрет, а может быть, в этом был повинен заголовок. Да еще два-три слова, набранные курсивом, нелепость которых бросилась мне в глаза. Чувствуя, что мадам Акельян наблюдает за мной и ждет ответа, я тряхнул головой, желая показать, как мало значения я придаю этому листку, и ушел к себе в спальню, унося, словно по рассеянности, газету. Статья, подписанная Клебером Полем, занимала четыре колонки по шестьдесят строк в каждой и имела подзаголовок: «От авангардистских фильмов к суду присяжных на набережной Сены» и еще два дополнительных подзаголовка, набранных жирным шрифтом: «Безотцовщина» над первой колонкой и «Между Андре Жидом и Стэнли Кубриком» — над третьей. При имени Стэнли Кубрика что-то словно бы щелкнуло в моей памяти, и я сразу вспомнил статью, озаглавленную «Банда Нольта», которую прочел еще в июне 1973 года, ее автор как раз упоминал имя этого режиссера. В ту пору Клебер Поль подписывался К.П., и его заметка, где он давал волю своему воображению, мне не понравилась. Ныне в своей преамбуле он ставил расхожие наболевшие вопросы, и тут уж мелькали такие модные выражения, как «эскалация насилия», «оперативность правосудия» и «назидательность кары». Далее под шапкой «Безотцовщина» он анализировал вчерашнее заседание суда, особо останавливаясь на допросе Сержа Нольта, на котором я не мог присутствовать, так как сидел в комнате для свидетелей. Таким образом, он давал мне некоторую информацию, и я поглощал ее с жадностью, несмотря на все свое отвращение: Серж Нольта рос без отца, его воспитывала мать, которую он не ставил ни в грош, очень рано познал соблазны легкой жизни. Он хотел и умел нравиться, умел обольстить, при случае не брезговал клептоманией, хитрил и изворачивался без зазрения совести, когда ему не хватало карманных денег. Учителя считали его способным, но ленивым. Был допущен к письменному экзамену на бакалавра, но на устный так и не явился. После трех месяцев военной службы освобожден по причине психической непригодности. Работал попеременно электриком, конторским служащим, портье, фигурантом, фотографом, но ни на одном месте не задерживался больше двух недель. Посещал сомнительные заведения на площади Пигаль и на Сен-Жермен-де-Пре, где свел знакомство с гомосексуалистом. Доктор Ноан, психиатр, считал его лицом вполне вменяемым и подлежащим уголовному наказанию, но отмечал «некоторую неустойчивость его психики садистско-мазохистского характера, способную ослабить чувство ответственности за свои действия». Этот Клебер Поль, я полагаю, наслаждался своего рода экзотикой, передавая терминологию специалистов. Он сожалел, что в ходе допроса председателю суда Фольно не удалось до конца раскрыть сложную индивидуальность Нольта; по его мнению, ее можно определить следующим образом: личность слабовольная, одержимая стремлением оказывать влияние на других и наслаждающаяся зрелищем жестокости, вдохновителем коей он являлся; главарь банды — с единственной целью — забыть о собственной своей слабости. Поль не одобрял позиции председателя суда, который видел в Шарле Пореле второго заводилу. Шарль Порель был всего лишь исполнителем, этакой мускулистой марионеткой, которую Нольта дергал за веревочки. Когда судья спросил, что он думает о Пореле, Нольта заявил: «Он не подведет. С меня этого достаточно». Ранее судья намекнул Нольта на весьма прискорбный факт его связи с гомосексуалистами и наркоманами, и тот с серьезным видом ответил: