Голос доньи Франциски раздался за ее спиной: «Вы хотели меня видеть, мать-настоятельница?»
«О да… — Монахиня не выразила ни малейшего удивления. Очевидно, обостренные слепотой чувства уже подали сигнал о появлении третьего лица. — Рада, что вы пришли. Возник вопрос, который лучше как можно скорее разъяснить. Вы, конечно, уже встречались с мадмуазель Сильвер?»
«Да».
«Она пришла ко мне в несколько расстроенных чувствах».
Донья Франциска не взглянула на Дженнифер, но сказала тем же бесцветным сдержанным голосом: «Ее печаль очень понятна».
«Правда. Но не только естественная скорбь о смерти кузины привела ее ко мне. — Она повернулась к Дженнифер, которая замерла на своем стуле. — Донья Франциска — это именно тот человек, с которым ты должна поговорить, дитя мое. Расскажи ей то, что поведала мне — об убеждении, что существует какая-то тайна, связанная со смертью мадам Ламартин».
Взгляд доньи Франциски с почти ощутимым усилием перешел на лицо Дженнифер. Что-то сверкнуло в глазах, будто отблеск света на лезвии ножа. Злость? Озабоченность? Страх? Дженнифер сжала трясущимися пальцами сумочку Джиллиан, безуспешно пытаясь освоиться в ситуации, предвидеть которую не могла. «Это не важно, mа mеге. Возможно, не сейчас… Лучше оставить это…»
«Лучше сейчас», — сказала настоятельница решительно. И, повернувшись к напряженной фигуре казначейши, коротко, но точно изложила все сомнения и подозрения, которые Дженнифер недавно выложила перед ней. Дженнифер старалась не смотреть на испанку, но чувствовала, что та внимательно смотрит в ее лицо. Женщина стояла, как статуя, неестественно спокойная и тихая, но красный драгоценный камень сиял и бился на ее груди. «Поэтому я думаю, что лучше, — закончила настоятельница, — чтобы мадмуазель остановилась у нас на какое-то время и…»
Донья Франциска впервые шевельнулась, резко, как кукла на ниточках. Рубин сверкнул. «Здесь? Остановилась здесь?»
На лице настоятельницы появилось удивление. «Да. По крайней мере, мне кажется, это наименьшее, что мы можем для нее сделать, и это позволит ей спокойно наводить справки, здесь для этого — лучшее место».
«Справки? Какие еще справки ей могут понадобиться?»
«Хотя бы такая, — сказала Дженнифер, и удивилась глухому жесткому звучанию собственного голоса. — Как выглядела мадам Ламартин?»
Казначейша повернулась к ней. Возникла короткая напряженная пауза, потом женщина улыбнулась. «Невысокая и хрупкая. Светлые волосы слегка вились. Чисто-серые глаза. Густые прямые брови. — Она внимательно смотрела на Дженнифер из-под полуопущенных век. — Это правильное описание, мадмуазель?»
«Очень правильное», — прохрипела Дженнифер.
Донья Франциска опять повернулась к настоятельнице. Голос ее стал резким и скрипучим. «Видите, не нужны никакие справки. Никакой тайны. Предположения мадмуазель — это безумное…»
«Франциска…» Старый голос был спокоен, но испанка остановилась посередине фразы и опустила голову.
«Извините, мать-настоятельница».
«La petit — наша гостья и мы обошлись с ней неправильно. Ты можешь поговорить со мной об этом позже, после вечерней службы, но сейчас я была бы рада, если бы ты приказала приготовить комнату для мадмуазель».
Донья Франциска сказала униженным, но вполне уверенным тоном: «У нас нет свободной комнаты, мать-настоятельница».
«Нет? Кто находится в той, где жила мадам Ламартин?»
«Сестра Мария-Жанна. Она простудилась».
«Да. А комната госпиталя?»
«Двое детей…»
«Помню. Тогда, кажется… — Слепое лицо повернулось к Дженнифер. — оказывается мы вам можем предложить крайне жалкое гостеприимство. Может быть, не возражаете разделить комнату? Если возражаете, не стесняйтесь, скажите».
«Разделить комнату? — Донья Франциска заговорила, пока Дженнифер не успела произнести ни звука. — Нет свободных кроватей».
«Несомненно, есть… Кровать сестры Марии-Жанны, раз она находится в свободной комнате. Мадмуазель не будет возражать разделить комнату с Челестой».
Дженнифер услышала, как казначейша коротко вдохнула, будто змея зашипела. «Мадмуазель Сильвер не захочет…» Девушка впервые подняла голову и глянула женщине прямо в глаза. Голубые глаза встретились с черными, как салютуют друг другу мечи. «Напротив. Буду восхищена».
Солнце быстро двигалось на запад, когда Дженнифер вышла из ворот и заспешила вниз по равнине. Золото дня темнело, удлиняющиеся голубые тени западных гор ползли по долине, прятали дорогу. Снова девушка почувствовала себя одиноко, замерзла и ускорила шаги, будто могла убежать от всего, что нахлынуло на нее за день. Совсем недавно она думала, что долина очень красива, вспоминала цветы, душистый ветер, бегущую воду и трех коней. Вот именно здесь они соскочили с дороги, чтобы броситься к потоку, она видела белую пенную воду, призрачную теперь в тени гор.
Неожиданно ее сердце дрогнуло, она замерла и подняла голову.
Над равниной, над призрачной Пти-Гав, черный на фоне яркого неба стоял всадник. Конь неподвижен, только ветер шевелит гриву. Наездник будто вырезан из черной скалы. Но в постановке молодых плеч пропала дневная легкость.
Голова наклонена вперед между напряженными плечами, как у сокола, наблюдающего, ждущего. Единственный звук рождала бегущая вода. Неожиданно всадник шевельнулся, конь встал на дыбы и исчез за скалами, будто ему вдруг стало больно. Застучали копыта по камням.
Дженнифер достигла главной дороги и повернула к Гаварни. Когда почти сразу около нее остановилась большая машина, и английский голос предложил подвезти ее до деревни, она с благодарностью согласилась и почувствовала, что с удовольствием возвращается к нормальной жизни. Скоро она мягко катила по дороге к отелю и удивительно приятной встрече со Стефеном.
9. Интерлюдия: с желанием
Дженнифер не осознавала, пока не вошла в столовую отеля, в которой не было Стефена, как сильно ее настроение зависело от ожидаемой встречи с ним. Она села, механически потянулась за салфеткой и уставилась в перегруженное меню невидящими глазами. Когда появилась пища, она ела, не ощущая вкуса, и постоянно смотрела на дверь. Но он не пришел. Должно быть, решил пообедать в собственном отеле, чем очень ее огорчил.
Она чувствовала себя иссушенной и опустошенной, погрузилась в душераздирающий вакуум между осознанием необходимости поступка и моментом, когда приходится делать первое движение. «Когда свершилась ужасающая вещь, и нужно действовать…» Вот она и попалась, будто в жутком сне, который еще кошмарнее делали терзавшие ее сомнения. А если она все-таки ошиблась? Если ничего неправильного и не происходило? И, в конце концов, что там могло происходить? Над ней издевались маловероятные фантомы — живая Джиллиан, где-то как-то спрятанная, в заточении, в опасности… Она постаралась выкинуть это из головы. Такого в жизни не бывает. Или бывает?
