Когда я услышал рассказ этой женщины, то я твердо решил идти туда.
— Ну вот что, друзья, я пойду туда, на станцию к раненым. И что там будет со мной, пусть то и будет.
Я тепло распрощался со своими товарищами, пожелал им благополучно дойти до Армавира и встретиться с родными. А сам пока остался сидеть на этой лавке около дома, чтобы набраться сил и дойти до станции.
Передо мной на железнодорожных путях стояли составы, оставленные при отступлении нашими войсками. Вот на одной из железнодорожных платформ стоит фюзеляж совершенно нового самолета-истребителя, на котором сидят два немецких офицера и рассматривают нашу технику. А дальше стоят несколько вагонов-цистерн, которые также обследуются немецкими солдатами. Здесь немцы, видимо, ищут горючее для своих автомашин или танков.
Видя все это своими глазами, у меня невольно возникли вопросы: где же теперь наша армия и фронт, неужели для нас все кончено и немцы полностью захватили Кавказ, лишив нашу армию источников нефти и богатых хлебных районов, какими были для нас Кубань и Кавказ. Отдохнув и поднявшись с лавки, я, опираясь на палку, которую мне предложила хозяйка дома, пошел в сторону станции. С большим трудом, передвигаясь по шпалам, рельсам и разным завалам, которые были образованы во время бомбежки немецкими самолетами, часто отдыхая, я наконец-то добрался до станции. Но ее уже не было. Все станционные постройки сгорели. Уцелело только одно здание. Подойдя ближе, я увидел такую картину.
В примыкающем к уцелевшему зданию фруктовом саду прямо на земле лежали десятки раненых, которые стонали и просили пить или оказать им помощь. Над ними вились тысячи мух и других насекомых. Никого из медицинских работников поблизости не было видно. Многие раненые лежали под палящими лучами августовского солнца. На каменных ступеньках этого здания, в тени от жарко палящего солнца, прислонившись к стене, сидели в разных позах легко раненные солдаты.
Я оглядел все вокруг, нашел свободное местечко на ступеньках и тоже сел. Сидящим рядом со мной оказался солдат лет 35, невысокого роста, с приятным приветливым лицом, какое часто имеют русские мужчины, находясь даже в самом тяжелом для них положении. Он был одет в военную форму солдата, но без поясного ремня. Его гимнастерка настолько сильно выгорела на солнце и была в пятнах от пота и пыли, что совершенно нельзя было определить ее цвет. Около солдата лежал вещевой мешок, а на коленях он держал свою пилотку. Он как-то особенно тепло посмотрел на меня, и я решил его спросить:
— Есть ли тут врачи или вы оставлены на произвол судьбы?
— Да. Весь медицинский персонал сбежал, когда сюда пришли немцы. А потом один наш врач-хирург, Горбов Василий Васильевич, вернулся к нам. Вернее сказать, он не вернулся, а его привели немцы и приказали нас лечить. Он очень хороший врач, — сообщил мне солдат.
— А где же теперь этот врач? — снова обратился я к нему.
— Да все куда-то бегает. Ведь ничего у него нет для нас, раненых. Что было в вагонах санитарного поезда, почти все сгорело. Вот он да еще одна медицинская сестра и бегают по оставшимся, не сгоревшим вагонам и собирают где бинт, где какие-нибудь хирургические инструменты, где чего, — сообщил мне этот солдат.
Он мне очень понравился, и я вновь спросил его:
— А вы тоже ранены?
— Да я и не ранен совсем. Дело вот в чем. На фронте у меня случился приступ аппендицита, и я был отправлен в полевой госпиталь. Там начали мне делать операцию и уже почти закончили, а тут, откуда ни возьмись, налетели немецкие самолеты и начали бомбить. Хирург мне аппендикс-то отрезал, а зашивать рану не стал. Сунул в рану марлевый тампон, и меня в автомашину, да вот в этот санитарный поезд. Так я и остался с тампоном в боку. Вот посмотри, — сказал он мне.
Он поднял правую сторону своей гимнастерки, и я увидел слегка забинтованный и пропитанный кровью тампон, находящийся в большой ране на правой стороне живота.
— Ну и как же теперь? — спросил я.
— Врачи сказали, все заживет, только будет большой шрам на животе, — ответил он с усмешкой, а потом спросил: — А у тебя чего? Во что ты ранен?
— Ранен я в ногу. Видишь изуродованные пальцы? Но это все пустяки, а вот в боку у меня большая рана, осколок мины засел в ноге и очень сильно беспокоит. Нужна операция.
После этого солдат рассказал о себе. Познакомившись, мы понравились друг другу и решили держаться вместе. К вечеру, когда уже солнце почти село за горизонт, к нам пришел молодой мужчина с нарукавной белой повязкой полицая, который нам объявил:
— Все легко раненные и больные могут самостоятельно идти через железную дорогу на южную окраину села к зданию школы-десятилетки, где будет организован госпиталь.
Услышав это объявление, мы с моим новым товарищем медленно пошли к этой школе. Там мы встретили медицинскую сестру, которая уже поджидала нас. Она нам объявила:
— Легко раненные, располагайтесь на полу в коридоре школы.
Мы с товарищем, которого звали Федором, разместились рядом в дальнем углу от входной двери. С левой стороны от меня лег забинтованный по пояс и без рубашки, могучий по своему телосложению и высокий ростом мужчина лет тридцати. Мы познакомились с этим товарищем по несчастью. Он нам рассказал, что был ранен в Краснодаре во время бомбежки города. Они вместе с женой и дочкой в обеденный перерыв шли к себе домой. Неожиданно налетели немецкие самолеты и начали бомбить. Они побежали в свой дом. А в то время, когда уже почти вбежали на крыльцо своего дома, рядом упала бомба. Взрывом убило жену и дочь, а его ранило в правую руку и грудь. Он был тут же отправлен в санитарный поезд, но снова попал под бомбежку, на этот раз уже на станции Отрадокубанская.
Эту ночь мы провели в школе без всякой медицинской помощи, но я как-то уже успокоился и был очень рад тому, что попал в этот госпиталь и, возможно, получу здесь нужную медицинскую помощь.
На следующий день, примерно в обед, в дверях коридора появился офицер в немецкой форме со странными знаками на фуражке.
— Это что за офицер с белым черепом и костями на фуражке? — прошептал мне Федор.
— Я сам не знаю, — так же тихо ответил я.
На ремне этого офицера висел пистолет, а на груди был немецкий автомат. Мы все замерли в ожидании самого худшего для нас.
Оглядев всех нас, лежащих на полу коридора, он громко по-русски свирепым голосом заявил:
— Ну что, довоевались? За кого вы кровь-то свою проливали? Эх вы, дурачье! Наверно, орали: «За Сталина!» Ну, а теперь что? Теперь будете подыхать здесь.
Мы все с тревогой в сердце молчали, и только каждый думал про себя: «Кто ты есть сам-то? Предатель, изменник, гадина, если служишь у гитлеровцев». Мы все тревожно ждали, что будет дальше. И снова услышали от него такой вопрос:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
