— Ну что, Ильин, вам отдать на память этот немецкий подарочек или не нужно? — спросил он меня, показывая зажатый в пинцете довольно большой и острый со всех сторон осколок мины.
— Нет, спасибо. Выбросьте его куда-нибудь подальше, — ответил я.
Пока сестра Валя накладывала повязку на мою больную ногу, Василий Васильевич мне неожиданно вполголоса сказал:
— Я знаю кое-что о вас, Ильин, и знаю, что вы умеете держать язык за зубами. Поэтому я хочу вам сообщить. Скоро, думаю, у вас дело пойдет на поправку. Но вам нельзя долго оставаться в госпитале. Как только начнут подживать ваши раны, то нужно будет немедленно уходить отсюда. По секрету скажу вам, что немцы приказали всех выздоравливающих мужчин отправлять из госпиталя в лагерь военнопленных.
— Благодарю вас, Василий Васильевич, учтем это дело, — ответил я.
После операции мои раны стали подживать, и мы втроем решили в один из благоприятных дней уйти из госпиталя. Одним из моих товарищей оказался тот же Федор, с которым мы подружились в первый день нашего знакомства, а вторым был товарищ из Харькова. Звали его, кажется, Андреем. Он был ранен в ногу. Пулевым ранением у него была прострелена одна из больших берцовых костей.
Каким-то образом о моем уходе из госпиталя узнала та старушка, которая часто навещала меня. Она принесла мне из своего дома на больную ногу резиновую галошу с носком, а также старенькую телогрейку и летнюю кепку. Но, к огорчению этой женщины, кепка оказалась мне мала, а другой кепки не нашлось, поэтому она была вынуждена вшить клин. В общем, получилось так, как говорится в пословице: «С миру по нитке, голому рубаха». Накануне ухода из госпиталя я сообщил Вале, что мы собрались втроем уходить. В этот же день Валя вызвала меня из палаты и дала три удостоверения. Они были отпечатаны на немецких бланках, которые она, видимо, выкрала у офицера. Напечатаны они были на машинке на русском языке. Конечно, это были фальшивые документы, но для полиции, и особенно старост, они были вполне хороши, в чем мы убедились впоследствии.
Я поблагодарил Валю и распрощался с ней, так как не знал, удастся ли мне ее увидеть на следующий день. Развернув одно из этих удостоверений, я прочитал в нем такой текст: «Командование Германской армии разрешает гражданину Ильину В. П. следовать до своего дома к своим родным. Старосты и другие должностные лица должны оказывать всякое содействие в устройстве его на ночлег в тех населенных пунктах, где он будет останавливаться». Дальше была какая-то неразборчивая подпись. Печати на этом документе не было.
В воскресенье 13 сентября 1942 года мы решили уйти из госпиталя. На прощание женщины этого села снабдили нас на дорогу хлебом, вареной свининой и другими припасами. Я искал Валю, чтобы еще раз попрощаться с ней, но ее почему-то не было в госпитале.
Нашу палату обслуживала одна местная девушка Наташа, бывшая ученица этой школы. Она в госпитале работала няней и чем-то напоминала мне мою Иру. В свою очередь, Наташа очень сердечно относилась ко мне. Увидев ее среди остальных женщин и раненых, провожавших нас, я подошел к ней и сказал:
— Наташа, мы сейчас уходим из госпиталя. Прежде чем расстаться с вами, я хочу вас попросить вот о чем. Если ваша местность в скором времени будет освобождена нашей армией от немцев, то, пожалуйста, напишите вот по этому адресу моим родителям, что я еще был жив и лечился здесь в госпитале и что ушел на север, будучи здоров. Вы этим сделаете большое для меня дело.
Наташа молча взяла из моей руки бумажку с адресом родителей, а затем тихо, с дрожью в голосе, промолвила:
— Для вас, Володя, я обязательно это сделаю, — а затем, отвернувшись от меня, тихо заплакала.
Как потом я узнал, уже после войны Наташа выполнила свое обещание и сообщила все, что знала обо мне, моим родителям, которые уже получили из военкомата «похоронную» и горько оплакивали своего сына и брата. Для моих родителей это письмо Наташи было огромной радостью. Они узнали, что я еще был жив. Особенно была рада этому сообщению моя мама. Письмо Наташи было очень скромным и без обратного адреса, поэтому ни я, ни мои родители, к сожалению, не могли в то время поблагодарить Наташу.
Было около 12 часов дня, когда мы, распрощавшись с госпиталем, отправились в неизвестность. Шли мы очень медленно, особенно тяжело было нам с Андреем идти на раненых ногах. Но день был солнечный, очень тепло, даже жарко. И очень радостно на душе, тем более что мы были уже почти здоровы и на свободе. Настроение у нас приподнятое.
Куда же мы шли? Перед уходом из госпиталя я советовался со многими местными жителями. Сначала я думал идти на юг, в сторону фронта, и там перейти к нашим воинским частям, обороняющим Кавказ. Но местные жители категорически не советовали мне идти в горы, где сейчас проходит линия фронта. Они говорили так: «Человек, не знающий гор, пройти даже в мирное время не всегда сможет, а тем более сейчас, когда там проходит линия фронта». Кроме того, они считали, что сейчас немцами особенно сильно разжигается национальная рознь, и всякий русский может оказаться в плену у горцев, и даже выдан немцам.
Я был в большом затруднении, куда же идти. Но, наконец, я решил, и мой окончательный план — идти в сторону Москвы, надеясь где-то на своем пути встретиться с местными партизанами и вступить в их отряд.
Хотя идти к Москве было очень далеко и на больных ногах скоро не придешь, но молодость и уверенность в своих силах воодушевляли меня. У моего друга Федора был план идти к себе, в Тульскую область, а у Андрея — в Харьков. Пока мы пошли все вместе вдоль железной дороги, по которой я шел в Отрадокубанскую, будучи раненым, с двумя своими товарищами в августе месяце. Часа через три мы дошли до того хутора, где я находился два дня, когда был ранен. У местных жителей я узнал название его. Это был хутор Дорожки. Я попросил своих товарищей обождать и побежал в сторону дома, где меня так тепло больше месяца тому назад встретили хозяева. К моему сожалению, дома никого не было. Я зашел во двор и нашел то место, где спрятал папку с комсомольским билетом и письмами. К моему огорчению, их там не оказалось. Кто-то, видимо, нашел эту папку и все уничтожил. Огорченный этой потерей, я вернулся к своим товарищам, но об этом им ничего не сказал. Молча мы снова двинулись в путь. Только к вечеру, сильно изнуренные и чуть ли не падающие от усталости, мы добрались до Гулькевичей. В местной управе мы обратились к старосте, которому показали наши «удостоверения».
Немецкие орлы на наших «удостоверениях» немедленно оказали свое действие на этого старосту. Он разместил нас на ночлег к местным жителям. Мы с радостью убедились в том, что наши «документы» оказывают сильное воздействие на немецких прислужников.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
