шпорами коня, посылая его в черную воду Непрядвы.
Всё, что мог, он сделал. Полки урядил, воевод назначил, место сечи выбрал. Помогла последняя весточка преподобного Сергия, принесенная Георгием. Главный удар Мамай нанесёт своим правым флангом. Именно поэтому князь настоял на формировании потаённого засадного полка из отборной кованой рати, лично определил его место на поле боя слева, в полуверсте от главных сил. Боброк-Волынский знает, что делать, и если, паче чаяния, сложится, как задумано, — ударит вовремя. Тогда есть надежда взять мамаево войско в латные клещи. Победит рать русская — он, Дмитрий, ещё вернётся под свой великокняжеский чёрмный стяг, а коли нет… Про то и думать не стоит. На всё воля Божья. Сейчас его мысли поглощала сеча, в которую он пойдёт простым воином и мечом докажет, что не только по праву крови, но и по делам ратным занимает своё положение, достойное великих предков.
Князь глянул на переправу, пологие в этих местах берега Непрядвы, колонны пешцев, покидающих берег, и кавалерию, пробующую каменистое дно брода.
Преодолев реку, полки всходили по затяжному отлогому подъёму на высокий холм, исчезали в тени зелёной дубравы, проходили её насквозь, оставляя под сенью густых крон дружины засадного полка, следовали на основную позицию, подобранную разведчиками-ведомцами в пяти верстах от переправы, на лугу, огороженном глубокими оврагами и заболоченным лесом.
Рати сосредоточивались за холмами и, невидимые для ордынских соглядатаев, принимали боевой порядок, чтобы утром спуститься в низину между долинами реки Смолки и Нижнего Дубяка. Где-то впереди дозорный отряд отчаянного рубаки Семёна Меликова резал передовые разъезды степняков, не позволяя им приблизиться к русскому войску, чтобы разведать его диспозицию и предупредить о ней хана, и давая русской рати время развернуться в боевые порядки. Все знали, что кому делать. Всё переговорено стократно за время похода от Троицы к Дону.
А в это время за спинами перебравшихся через реку полков жарким пламенем занимались наведённые переправы, отрезая любую возможность податься назад, покинуть поле боя и отступить. Пятьсот шестьдесят лет оставалось до слов, произнесенных политруком Клочковым: «Велика Россия, а отступать некуда, позади — Москва», но услышь их тогда, в сентябре 1380 года, согласились бы с советским командиром полководцы великого князя Дмитрия Ивановича — ведущие передовой полк братья Всеволожи, князь Микула Васильевич со своими коломенцами, Тимофей Волуевич с костромичами, московский боярин Тимофей Вельяминов, ведущий большой полк, командир полка правой руки литовский князь Андрей Ольгердович и полка левой руки — князья Василий Ярославский и Федор Моложский, воеводы засадного полка Владимир Андреевич с Дмитрием Волынцем, и многие, многие другие…
В ночь на 8 сентября полкам был отдан приказ оставаться в боевом порядке лицом на юго-восток, сохранять бдительность и готовиться к утреннему бою. Утро словно застыло, превратилось в неподвижный вязкий студень, и только светлеющее небо напротив русского войска предупреждало о скоротечности времени и близости развязки. Всякое движение прекратилось. Даже ветер стих, листва на деревьях не трепетала и не срывалась с веток. Ряды ратников стояли в немом молчании, и каждый воин ощущал всем своим естеством тревогу, берущую начало в разгроме на реке Калке, закреплённую многократными ордынскими набегами и полтора века передающуюся от поколения к поколению. Ещё никто и никогда не кидал прямой вызов непобедимым войскам степных ханов. Победа на реке Воже пока ещё выглядела, как случайность, настолько военный авторитет Орды был огромен и непоколебим.
Липкий, противный страх никуда не уходил, оставался под сердцем, тревожил, хватал за ноги, шептал на ухо предательское: «Да куда вам тягаться с Великой Степью? Уже полторы сотни лет нет ей равных! Всех била, бьёт и далее бить будет! Сила у ханов великая, богатства несметные, многие вельможи Руси кланяются ей и рады, когда хан осчастливит их своей милостью…». Спрятаться от этого страха было некуда. Спастись можно было, лишь противопоставив ему веру в правильность и справедливость собственного выбора, пусть и самоубийственного, но предначертанного свыше. В надежде увидеть знамения собственной правоты поднимались к небу глаза воинов, двоеперстно возносились руки, а губы шептали строки псалма: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною eсть выну…».
* * *
Стоя рядом с князем, Ивашка тоже крестился, глядя на светлеющее небо. Он молился, пытаясь заглушить волнение, сковывающее тело. Однако это моление имело для него гораздо больший смысл, чем для стоящих рядом ратников.
Молитва в таком святом месте, под открытым небом, была особенной, не похожей на все остальные многочисленные литургии под сенью монастырского храма. Здесь он словно соединялся душой с небесными ратоборцами, прославленными и неизвестными, уходящими отсюда в Царство Небесное… Небо вдруг стало совсем близким. На миг показалось, что оттуда его видят богатыри Вещего Олега, великого крестителя Руси князя Владимира, правоверного Александра Невского, и пращурам приятно, что правнук пришёл почтить их память туда, где совершается этот жертвенный подвиг. Было тревожно и зябко, остывший осенний воздух забирался под одежду, но в душе разливалось тепло и умиротворение: святые предки слышат его и тоже молятся о своих потомках. Происходило не просто зримое слияние неба и земли где-то у линии горизонта, а невидимое духовное единение миров земного и небесного. Ивашка чувствовал, что в этом воссоединении с предшественниками он становится по-настоящему сильным, причастным к славной истории Отечества, и у него неожиданно появилось непреодолимое желание прижать эту землю к сердцу — таким родным показалось ему Куликово поле, и стало невыразимо радостно от того, что это все ивашкино — и поле, и его героическая история.
Вспомнились Ивашке и переписываемые неоднократно строки «Пространной летописной повести». Ему захотелось поделиться прочитанным с ратниками, стоящими рядом, с волнением ожидающими начало битвы, вселить в них уверенность в победе, в том, что ничто не напрасно. Привстав на стременах, Ивашка дрожащим голосом произнес:
— «И воззрел Господь милостивыми очами на всех князей русских и на мужественных воевод, и на всех христиан, дерзнувших встать за христианство и не устрашившихся, как и подобает славным воинам. И видели благочестивые, как ангелы, сражаясь, помогали христианам. Среди них был и воевода полка небесных воинов — архистратиг Михаил. И видели полки поганых огненные стрелы, летящие на них; безбожные же моавитяне падали, объятые страхом Божьим, и от оружия христианского»(****)…
Ивашка запнулся от острого взгляда великого князя, смутился, потупил голову, а когда справился с волнением, всё пространство от крутоярья реки Смолки до заросших оврагов Нижнего Дубяка наполнилось гулким топотом многочисленных копыт — то, возвращалась из вылазки поредевшая сотня Меликова, преследуемая ордынцами. А за ней…
— «В шестой час
