латами, высек искру, и в следующее мгновение ноги вражеского всадника взметнулись выше головы. Степняк кувыркнулся назад через круп собственной лошади, сверзился под копыта напирающих сзади и попал под княжеского коня, взвившегося на дыбы. Справа от князя оказалась широкая просека, а слева, куда шарахнулась ивашкина лошадь, из под неудобной для Дмитрия Ивановича руки вынырнул еще один степняк в чернёных доспехах, с занесенным для удара клинком.
Взгляд Ивашки сузился до размера колодезного зева, и в нём, меж рогов ухвата, невыносимо медленно справа налево проплыл сначала плащ Дмитрия Ивановича, потом бок его скакуна, а затем показался и заполнил собой всё пространство хатангу дегель — хламида с нашитыми стальными пластинами — доспех ордынца, переводимый на русский, как «халат, твердый как сталь». Один из суков рогатины упёрся в плечо налетающего на князя врага. Руку, держащую древко, пронзило болью, ладонь обожгло, а степняка развернуло в седле и откинуло назад. Одновременно с грохотом сшибки, оглушившей и парализовавшей Ивашку, он услышал треск ломающегося дерева и дикий вопль раненого, с ужасом оглядывающего своё сломанное, вывернутое предплечье. Две стены, ощетинившиеся железом, столкнулись в обоюдном желании проломить друг друга и не поддаться напору врага. Спереди, слева и справа от Ивашки повалились выбитые из сёдел раненые и убитые.
— Коня! — зарычал великий князь, стоя рядом со своим бьющимся в агонии скакуном, из груди которого торчала сломанная окровавленная пика.
Вместе с княжеским голосом вернулись звуки, истошные крики, ржание и звон железа, понимание, что стоять на месте нельзя — затопчут или прирежут.
— Коня! — требовательно повторил Дмитрий Иванович, и писарь послушно соскользнул со своей лошади, шаря глазами в поисках оружия.
Рогатина, похожая на ветку поваленного дерева, сиротливо торчала из тела врага, распластавшегося на земле. Ивашка подхватил её, упер тупой конец в землю и развернул по направлению к нахлынувшей мамаевой лаве. Он уворачивался от ударов, тыкал своим оружием во вражеский строй, попадая в щиты и лошадиные морды, злясь, что никак не может дотянуться до личин и доспехов ордынских всадников. Рукопашный бой, леденящий своей близостью к неприятелю и к смерти, пронизанный запахом крови и растерзанной плоти, вдруг превратился в рутинную, тяжелую работу, как сенокос, где важно правильно, активно двигаться и работать руками, чтобы ничего не пропустить и ни на мгновение не утратить внимание к мелочам. Выпад. Отступить. Замахнуться. Отбить. Шаг в сторону, снова выпад. Нельзя терять из виду княжескую статную фигуру, стараясь не подпустить к ней врагов. Под князем уже убили второго коня. Какой-то ратник подвёл Дмитрию Ивановичу могучего вороного жеребца, встал рядом с Ивашкой, перехватив надёжнее щит, и почти сразу упал, сраженный метким копейным ударом. Его место занял второй, потом третий, а писарь, как заговорённый, вертелся среди распростертых на земле тел и орудовал своей рогатиной, все время поглядывая на князя.
Битва распалась на отдельные очаги, и в одном из них, рядом с великим князем сражался никому не известный монастырский послушник писарь Ивашка, с каждой минутой теряя силы, крича, задыхаясь от усталости, но не бросая свой пост. Да и отступать было некуда. Для него в этот момент всё Куликово поле сжалось до крохотного пятачка, вытоптанного собственными и чужими ногами до чернозёма, стремительно рдеющего от пролитой крови. Ивашке было важно не поддаться, не отступить именно на этом клочке земли, а коли суждено сгинуть, так захватив с собой побольше недругов.
Взгляду открылась мрачная в своей жестокости картина — тяжело поднимающиеся и стремительно падающие мечи, разлетающиеся в щепки щиты и копья, сминаемые доспехи, терзаемые металлом тела, а над всем этим хороводом душегубства — многоголосые стоны и крики, сливающиеся в однообразный тоскливый вой.
— Держать строй! — басом крикнул прикрывающий князя ратник в добром зерцальном доспехе и через мгновение захрипел, выронив меч и судорожно хватаясь за оперение стрелы, торчащей из горла.
— Держать… — подхватил команду витязь постарше и пошире в плечах, занимая в строю место убитого и сразу же рухнув рядом со своим товарищем.
На их тела сверху валились бездыханные враги, на тех — новые ряды русских воев.
— Держитесь, братцы, — отчаянно орудуя обрубком размочаленной, иссеченной деревяшки, орал Ивашка, — сейчас наши ударят! Воевода Боброк скоро придёт — легче будет!
Однако легче не становилось. Против каждого русского воина, как из-под земли, вырастало двое, трое врагов. В очередной раз защищая всадника от разящей стали, взвился на дыбы княжеский конь, но не успел копытами коснуться земли, как несколько ордынских копий достигли груди и щита Дмитрия, выкинув его из седла.
— В круг! — властно скомандовал кто-то у Ивашки над ухом, — защищать князя!
Стена червленых щитов сомкнулась, оставив писаря внутри рукотворной крепостицы. Ивашка повернулся к обладателю зычного голоса. Рассеченная в нескольких местах кольчуга, помятый шлем, всклокоченная, измазанная кровью борода и дикие, выпученные глаза… Это лицо он видел в монастыре, составляя роспись по заданию воеводы Боброка-Волынского: кто-то из князей белозерских, уряженных в Большой полк. Стало быть, он уже вступил в сечу. И белозерцы, оказывается, знали, где сражается великий князь, пробиваясь к нему на помощь. «Все они — каргопольские, андомские, кемские — все двенадцать князей славного рода белозерского погибнут», — пронеслись в ивашкиной памяти строки монастырского синодика… Все до единого…
— Малой, — встряхнул писаря за плечо воевода, — бери отрока моего, кладите князя на щит и тащите к лесу. Возьмём вас в круг, будем держать татаровей, сколько сдюжим… А ну-ка, чадь, собрались! Не посрамим честь и славу отцов и дедов наших! — обратился он к своей дружине.
Медленно отступая и смещаясь к флангу, по Куликову полю ползла черепаха с панцирем из русских щитов. В ее центре, надрываясь от напряжения и спотыкаясь, двое юнцов несли тяжелое, одетое в доспехи тело великого московского князя. Сердце колотилось, пот заливал глаза, копейные древки, из которых были слажены носилки, вырывались из рук. А вокруг бушевала сеча… За ивашкину возможность добраться с князем до спасительного леса отдавали свои жизни белозерске ратники, сомкнувшие ряды, построившие живую стену вокруг драгоценной ноши. Со всех сторон красную черепаху заливали волны чёрной степной стихии, разбивались о волнолом полуторасаженных копий, отходили и накатывали сызнова, каждый раз оставляя на месте столкновения распростёртые на земле вражеские тела, застывшие неподвижно, словно камни. С каждым ударом черепаха вздрагивала, замирала, словно переводя дух, а затем продолжала свой натужный путь, уменьшаясь в размерах. Березовый перелесок всё ближе, но и прорехи в черепашьей броне — обширнее, а движение — медленнее.
Черепаха брела, изнемогая от наседающих врагов, и не знала, не видела, как упал великокняжеский стяг, и панический вой — «господина нашего убили!» — пошел по рядам, как подался назад Большой полк, и лишь отвага,
