всякие версии. Должна быть полная уверенность в том, что закрытую зону с грузом золота покинуть нельзя. Вот почему я здесь.
Помолчали. И тут в приоткрытую дверь просунул патлатую голову Ерофеич:
— Готово, господин есаул!
Евгений Иванович встал.
— Пойдёмте, Станислав Казимирович. Перекусим — и в баньку.
* * *
Назавтра после позднего завтрака или раннего обеда — это уж как кому показалось, как рассмешил всех Радович, — вышли, чтобы привести себя в порядок. Пошли к реке. Окружённая белыми берегами Песчаная с монотонным гулом проносила мимо свои мутные жёлто-зелёные воды.
Ледяная десятисаженная полоса со вмёрзшими кустами тянулась вдоль берега. Справа по течению в реку вползла громадная, опоясанная ледяным припоем, в три этажа скала.
— А что это там? — протянул руку ротмистр.
— А там, уважаемый Станислав Казимирович, и ловится та самая рыбка, которая вам так пришлась по вкусу. Лёд там тонкий, потому казаки и набросали туда досок. По ним и ходят. Завтра прибудет Исидор Игнатьевич, большой любитель этого дела. Можете составить ему компанию.
— Я хочу посмотреть поближе, — заикнулся Кирюшин.
Подошли к утоптанной тропке, которая по наклонной тянулась вниз. Кирюшин, цепляясь руками за торчащие из снега кусты, стал спускаться вниз. На какое-то время он исчез из виду.
— Куда он делся? — удивился ротмистр.
— Там козырёк, он под ним. Сейчас он опустится ниже, и мы его увидим.
Через некоторое время Кирюшин появился на льду и помахал руками.
— Там удивительно много рыбы, — рассказывал есаул. — В этом затоне река вымыла глубокие омуты. Корф говорил, что рыба там кишит.
— Что это он там делает? Зачем ему это?! — прервал их Волков.
Радович и есаул, прекратив разговор, посмотрели вниз. Кирюшин, протолкнув доску к ледяной кромке, встал на неё.
— Сейчас же брось это! — закричал ротмистр.
— Он не слышит, — предчувствуя беду, прошептал одеревеневшими губами есаул.
Отсюда видно было, с какой неистовой силой бился поток в кромку скалы. Кирюшин, балансируя, медленными шажками приближался к краю ледяного поля. И тут все вскрикнули разом. Большая трещина под углом протянулась из-под ног Кирюшина. Множество мелких расползлись во все стороны. Конец доски ушёл вниз, смахнув Кирюшина в воду. Стремительный поток вынес его за угол скалы, перевернул и выбросил на стремнину. Безжизненно взмахнув руками, несчастный исчез из виду.
Есаул успел, схватив за полу полушубка, остановить с диким криком кинувшегося к тропе Сашу Волкова. Прижал к себе и тихо сказал:
— Шансов нет. К нему не подобраться никак.
Парень выскользнул из рук есаула вниз. Упал на колени и, обхватив голову руками, рухнул в снег. Ротмистр, согнувшись, закрыл шапкой лицо и покачивался из стороны в сторону. Евгений Иванович, наклонившись, сгрёб руками большой ком рыхлого снега и уткнулся в него лицом. И стоял так, пока не заныли от холода зубы.
Обратно шли молча, занятые своими горестными мыслями. Что его туда тянуло? Зачем он это делал? А теперь этого не узнать никому. Всё это было так скоротечно, страшно и бессмысленно.
А на затоптанной площадке между домами Ерофеич составил компанию не знавшему печали и уныния Буяну. Бросал палку куда подальше. Буян провожал её глазами и с лаем пускался в погоню. Приносил обратно, клал у ног Ерофеича, и так бесконечно долго.
Игра закончилась, когда замотанный Ерофеич стоял с палкой в руке, раздумывая, куда её бросить. На крышу дома, что ли? Оттуда-то наверняка не достанет.
Буян, разом потерявший интерес к Ерофеичу, бросился навстречу медленно бредущим людям. Ерофеич с первого взгляда осознал — беда. Поравнявшись, есаул взял его за локоть и проговорил еле слышно:
— Несчастье у нас, Ерофеич, помянуть надо.
Зашли в столовую, сели за длинный стол. И с подошедшими казаками пили долго и много. Дольше всех держался есаул. Радович и его спутник пили молча. Глаза их, потеряв осмысленное выражение, остекленели. И когда они ткнулись головами в стол, казаки бережно отнесли их к кроватям. Сняв куртки и сапоги, уложили поверх одеял.
Есаул встал, покачиваясь, отстранил руку Ерофеича и вышел наружу. Придя к себе, с третьей попытки зажёг лампу. Посидел с закрытыми глазами. Взял в руки Байрона, полистал бессмысленно, размахнувшись, швырнул его в сторону и уткнулся лицом, стукнувшись лбом, в стол. И отключился мгновенно.
* * *
Неделю назад на базу вернулись Корф и Фрол Заглобин с лошадью и санями, доверху нагруженными подарками от Силуянова. А сегодня — день отъезда. Все собраны, одеты по-походному. Последние тягостные минуты прощания.
Есаул подошёл к Волкову. Нагнулся, посмотрел ему в лицо и сказал тихо:
— Это жизнь, Саша, будь крепким.
Паренёк кивнул головой, глаза его наполнились слезами. Опустив голову, он сказал еле слышно:
— Спасибо вам, Евгений Иванович.
Есаул положил руку на его плечо ободряюще и отошёл к Радовичу.
— Прощайте, Станислав Казимирович! Рад был нашему знакомству. Надеюсь, память о трагическом случае не будет единственным воспоминанием о вашем пребывании здесь.
Ротмистр понимающе кивнул головой и крепко пожал ему руку.
Словоохотливый Корф, взяв под руку есаула, отвёл его в сторону. И стал напутственно, будто бы и не он отъезжает, терпеливого Евгения Ивановича загружать всякого рода наставлениями, пожеланиями: беречь себя, держать ухо востро и прочее. Когда есаул стал нетерпеливо переступать ногами, Корф, заметив это, сказал по уму и коротко:
— Смена вам — через месяц. Из порта. Вы поезжайте туда же. На ваш счёт есть кое-какие соображения.
Когда Корф протянул ладонь для рукопожатия, есаул извлёк из кармана толстенный пакет, положил его в руку Корфа и, явно смущаясь, пряча глаза, попросил:
— Прошу вас, Исидор Игнатьевич…
— Понял, понял всё, Евгений Иванович, — сказал Корф, улыбнувшись доверительно, и подкинул на ладони пакет. Сказал по-доброму: — Ого! Прямо Дюма-старший! — и кинулся обниматься.
* * *
— Евгений Иванович! — стукнув костяшками пальцев, просунул голову в приоткрытую дверь вежливый Ерофеич.
— Чего тебе? — оторвал голову от бумаг есаул.
Ерофеич вытянул вперёд руку с зажатым в пальцах небольшим предметом.
— Давай сюда! — прищурился, разглядывая, есаул. — Что
