Читаем без скачивания Каждый может умереть - Дей Кин

— Прошу тебя, kleine liebchen, — умолял он. — Меня могут за это расстрелять. Но больше этого никогда не случится.

И поскольку он называл ее своей маленькой возлюбленной, а она видела, как расстреливают людей, а он говорил, что это больше никогда не случится, Ева в конце концов пообещала, что не расскажет.

Неделю спустя, едва дав ей время поправиться, он вернулся в альков, и это была одна из сотен таких же ночей. Ее любовная связь с герром Гауптманом, если изнасилование двенадцатилетней девочки и последующие плотские отношения между ними можно называть любовной связью, продолжалась еще почти два года, и школьный учитель проводил с ней четыре-пять вечеров в неделю.

Ева была честна перед собой. Да, действительно, часть вины лежала на ней. После того как боль ослабла, а потом исчезла, и это занятие стало в какой-то степени приятным, она начала с нетерпением ожидать его визитов. Они приносили ей ощущение своей исключительности и значимости. Der Schulmeister предпочитал ее всем другим девочкам в классе. В первый раз с тех пор, как умерла тетя Гертруда, у нее появилось чувство, что она чья-то, что кому-то есть до нее дело. Кроме того, кем бы ни был герр Гауптман — священником, лишенным сана, уволенным профессором или дьяволом, он хорошо разбирался в психологии молодых девушек. Он обычно приносил ей конфеты или добавочную порцию еды и, полюбовавшись и попользовавшись ею, никогда не забывал называть ее своею маленькой возлюбленной и говорить, что она воистину прекрасная маленькая девочка.

Если Врановы и знали о том, что творится в алькове, а она не представляла, как это могло от них ускользнуть, они никогда не высказывались на эту тему. В конце концов, они были простыми деревенскими людьми, а герр Гауптман — школьным учителем. К тому же время от времени он оставлял на их столе очередную бутылку шнапса и снова обещал подыскать работу герру Вранову.

Если ночью Генрих Гауптман был настойчивым любовником, то днем он превращался в требовательного учителя. День за днем он гонял ее и весь остальной класс по чтению, письму, естественным наукам, математике, литературе, философии и языкам до тех пор, пока они не опередили на многие месяцы учебную программу для своего класса.

Ветер, задувавший с моря, внезапно похолодал, и Ева поежилась. Так могло бы продолжаться многие годы. Она до сих пор могла бы находиться в лагере для перемещенных лиц Ein und Zwanzig, если бы Генриха не погубила его порочная сущность.

Это произошло во второй половине второго года их связи.

Поскольку в развитии ее организма, возможно подстегнутом почти еженощной стимуляцией ее половых органов, наступил соответствующий этап, она уже была способна испытывать оргазм, и с этого времени герр Гауптман уже не мог оставить ее в покое.

Ева вытерла свои щеки тыльной стороной ладони. Поскольку для него было забавой, без сомнения садистской, смотреть, как лицо его детки перекошено и искорежено страстью, Генрих вел себя так, словно его охватила лихорадка. Он удвоил число своих визитов, оставался дольше, оттягивал собственное удовлетворение, при этом приучая ее к воздействию разных форм эротического искусства, заставляя тем или иным способом расходовать свои скудные эмоциональные и физические резервы, — до тех пор, пока она не оказалась на грани нервного и физического срыва. Он буквально старался залюбить ее до смерти.

Возможно, ему это бы и удалось. Но однажды утром, после особенно изнурительной ночи, когда она шла в школу, жена коменданта лагеря заметила бледность и вялость девочки и, опасаясь туберкулеза — бича всех таких лагерей, велела немедленно отвести ее в лагерный изолятор.

Главный врач, не сумев выявить каких-либо признаков подозреваемой болезни, был озадачен, обнаружив, что Ева страдает тем, что выглядело как бессонница, крайнее перенапряжение мышц и острая форма физического истощения. Когда тщательное медицинское обследование вскрыло тот факт, что она уже не virgo intactus [Девственница (лат.)], он задал ей несколько вопросов по существу дела, а она была так напугана, что рассказала ему правду.

— Как долго тянется эта история? — спросил он.

— Почти два года, — сказала она ему.

— С одним из мальчиков в лагере?

— Нет. С одним мужчиной.

— С кем?

— С герром Гауптманом.

— С der Schulmeister?

— Ja.

Семейный человек, имевший собственных дочерей, одну лет девяти-двенадцати, а другую — подросткового возраста, доктор пришел в ярость. Равно как и отставной полковник, ответственный за лагерь. И в течение нескольких часов в лагере наблюдалось величайшее смятение. Потом разговоры о том, что герра Гауптмана вначале выпорют, а потом кастрируют.

Тем не менее в конечном счете вызвали полицию, и после короткого судебного процесса в соседней деревне, на котором ей пришлось рассказать всю эту гнусную историю с места для дачи свидетельских показаний, бывший школьный учитель лагеря Ein und Zwanzig был признан виновным в изнасиловании и в том, что вступал в сексуальные отношения с несовершеннолетней, и приговорен к бессрочному содержанию в больнице для умалишенных.

В последний раз она увидела и услышала его, когда закованного в наручники учителя выводили из здания суда. Щеголявший в тирольской шляпе, лихо заломленной набекрень, с одной бровью, приподнятой выше, чем когда бы то ни было, он остановился перед ней и улыбнулся.

— Зря ты им рассказала, Ева.

Ева снова вытерла глаза. Потом, когда ей только пошел четырнадцатый год, она согласилась, чтобы ее удочерили, и Хоффманы увезли ее в Америку. И вот теперь, в утренней почте, письмо от мисс Шмидт.

Захочет ли Ева, чтобы ее муж узнал такого рода историю?

Особенно после того, как она только-только сообщила ему, что она не только его жена, на третьем месяце беременности, но также и его светловолосая младшая сестренка, которая, как он считал, вот, уже семнадцать лет как мертва и похоронена.

Ева подавила взрыв истерического смеха. Когда она все-таки расскажет Полу, не исключено, что он попытается упечь и ее в психиатрическую больницу. А как ему еще отреагировать? Что ему говорить? Благослови тебя Бог? Добро пожаловать, kliene Schwester? [Маленькая сестренка (нем.)].

Она достала свою косметичку из сумочки и подкрасилась, как могла, при тусклом свете, потом тяжело встала, взобралась по деревянным ступенькам и отправилась пешком туда, откуда пришла, приподнимая подбородок чуть повыше каждый раз, когда рыбак постарше отворачивался от перил, чтобы полюбоваться на нее.

Пока она прошла весь пирс, пока проходила перед ярко освещенным рестораном, в котором они с Полом так много раз ели, коренастый, хорошо одетый мужчина лет тридцати пяти вынул изо рта толстую сигару, негромко присвистнул и спросил:

— Эй! Как насчет этого, красотка?

Ева ненадолго остановилась и смерила его взглядом.

— Пошел к черту. Пошел ты к черту! — яростно проговорила она и двинулась дальше.

Глава 10

Лили Марлен питала пристрастие к новым и дорогим вещам. Въехав в Каса-дель-Сол, она купила новую мебель, три чека общим достоинством тысяча двести двадцать шесть долларов потратила на роскошный комбайн «домашний театр» во французском провинциальном стиле: высокоточный проигрыватель, радиоприемник с диапазоном УКВ, 27-дюймовый цветной телевизор.

Телевизор был чересчур уж большой и чересчур мощный для ее гостиной, но она жаждала его иметь. Где бы Лили ни находилась в своей квартире, что-то было включено и обычно орало на полную мощность. Миссис Мэллоу приходилось просить мисс Марлен по четыре раза в неделю убавить громкость.

Джона Джонса передавали в цвете. Цвет принимался идеально. Лили редко уходила на работу раньше девяти часов вечера.

Жадная до новостей, она взяла за правило не слушать семичасовую передачу своего соседа.

Дело в том, что она находила Джона Джонса отвратительным. Лили не умела попадать в самое яблочко — так, как это делал он. Джонс каким-то образом умудрялся сводить все сюжеты местных и мировых новостей к одной сквозной теме, при этом развенчивая и принижая все типично американское, особенно если предмет разговора имел какое-то отношение к кинокартинам и шоу-бизнесу.

Он носил черный галстук-ленточку, волосы его были нарочито взъерошены, и вообще играл этакого бедного деревенского мальчика. Женат он был на плоскогрудой миссис Джон Джонс, которая словно сошла с картины «Американская готика» Гранта Вуда. Мисс Марлен считала, что если Джону Джонсу не нравится там, где он находится, так пусть катится туда, откуда приехал.

В этот вечер, по совету Ричардсона, с которым они выпили несколько стаканов послеобеденного мартини, недоверчиво просмотрев и прослушав передачу Джонса о самоубийстве Глории Амес и саркастические рассуждения по поводу киноиндустрии в целом, Лили не могла говорить ни о чем другом.

Ей не давала покоя концовка передачи. В пять минут девятого, с наполовину полным стаканом бренди в руке, слегка петляя при ходьбе, Лили встала со шведского дивана в стиле модерн, отправилась в гардеробную комнату, скромно прикрыла дверь и свободной рукой сняла свои трусики из золотистой парчи и подобранный в тон лифчик, готовясь одеться и отправиться в клуб на свое первое шоу. Она процитировала изречение Джонса, на удивление хорошо подражая его сухому, гнусавому, протяжному голосу: