Она охрипла, её крики и стоны срывались с губ, и между этими волнами безумного наслаждения я слышал её бессвязный шепот, её сумасшедшие просьбы, её тихое, неистовое «Мараааат». И я снова впивался в неё, поглощал её целиком, заставлял её тело отвечать мне, раскрываться до самой сути, пока она не начинала дрожать в экстазе и умолять меня остановиться, когда её плоть уже не выдерживала, но я всё равно не мог остановиться. Я брал её снова и снова, пока всё не слилось в одну бесконечную агонию и покорность. А потом она лежала на мне, измученная, мокрая от пота, волосы спутаны, липнут к её лицу, кожа пропитана тяжёлым, насыщенным запахом секса. Она обвила меня своим телом, будто я был единственным, что удерживает её на этом свете. Я чувствовал её — всю, до конца, как она плавится, как она отдалась мне без остатка. Она не могла меня обнять…ее руки все еще были связаны. Потому что я не хотел, чтоб она сняла повязку с глаз. Не хотел, чтоб она увидела мое изможденное наркотой лицо, шрамы. Мои пальцы скользили по её голой спине, и она вздрагивала от каждого прикосновения, будто я задеваю обнажённые нервы. Она прижалась ко мне, обняла, и я знал — она вернулась ко мне. Снова моя, только моя, и больше никто не сможет её забрать. Только все это закончится прямо сейчас…Я скоро уйду. Потому что я еще не готов вернуться к ней.
***
Когда всё закончилось, я осталась лежать на холодном полу, тяжело дыша, как будто только что вынырнула из ледяной воды. Воздух вокруг казался густым, вязким, словно каждое движение, каждый вдох требовали слишком много усилий. Тишина звенела в ушах, отдавала в висках тупой болью, и я чувствовала, как сердце всё ещё бешено колотится в груди, как моё тело подрагивает, не в силах отпустить пережитое. Я хотела что-то сказать — слова горели на губах, рвались наружу, но застревали в горле, будто кто-то стиснул моё горло невидимой рукой. Я прижалась лицом к его плечу, вдыхая его запах, цепляясь за это тепло, словно оно могло спасти меня от утопления. Слёзы покатились по щекам, и я уже не пыталась их сдерживать, не пыталась стереть. Просто лежала и тихо плакала, пока они медленно скатывались вниз, смешиваясь с прядями волос, липнувшими к лицу.
А он молчал. Его пальцы медленно, почти нежно гладили мои волосы, будто он хотел утешить меня, но при этом это было прощание. Это молчание разрывало меня на части, билось в груди, как ледяной осколок, острый и холодный. Хуже любой боли. Оно кричало мне о том, чего я не хотела слышать, не хотела признавать. Я вцепилась в него, прижалась сильнее, не отпуская, словно это могло заставить его остаться. Моё тело отчаянно кричало, просило, умоляло его остаться со мной. Но я знала — даже в этот момент, когда он был так близко, он уже уходил. Я чувствовала это в его прикосновениях, в этом тихом, обречённом молчании.
Он медленно, осторожно высвободился из моих рук, и я попыталась задержать его, но силы будто покинули меня. Я почувствовала, как его тепло оставляет меня, как его присутствие тает, исчезает, будто он никогда и не был здесь, словно мираж, который вот-вот развеется. Я напряглась, сердце забилось медленно и гулко, как удар молота. Нет, это не может снова происходить. Я хотела закричать, схватить его за руку, удержать, заставить услышать меня, но губы дрожали и не слушались, и я не смогла произнести ни звука. Меня парализовал страх, что это конец, что он действительно уходит, и ничего больше не будет.
Он наклонился ко мне. Его рука коснулась моих волос, легко, нежно, как будто это был последний раз. Я почувствовала, как пальцы прошлись по прядям, словно замирая на мгновение, и потом плавно скользнули вниз. Это прикосновение было таким лёгким, что казалось нереальным, как лёгкий порыв ветра. Я прикусила губу, пытаясь сдержать крик, и в груди всё заныло от бессильного отчаяния.
А потом он развернулся и пошёл прочь.
Его шаги были почти неслышными, но для меня каждый удар его каблуков о пол был, словно удар по моему сердцу, по душе. Он уходил, медленно, но уверенно, с каждым шагом оставляя меня дальше и дальше позади. Он снова оставлял меня одну. И я почувствовала, как что-то внутри меня надломилось, как будто треснула невидимая нить, что до этого удерживала меня в целости.
— Марат! — я выкрикнула его имя, сорвавшись на хриплый, пронзительный звук. Голос сорвался, прозвучал надрывно, почти умоляюще. Мой крик разлетелся по пустому складу, гулко отразился от стен, и на мгновение я застыла, надеясь, что он остановится. Всё моё существо молило его повернуться, просто оглянуться, увидеть меня. Время словно замерло, но он даже не дёрнулся. Шаги становились всё тише, пока совсем не затихли, растворившись в тёмной пустоте, оставив меня там, где я была — на холодном полу, одна, со связанными руками, брошенная на произвол этой глухой, звенящей тишины. Я осталась одна, с руками, всё ещё связанными перед собой, и сердце бешено стучало, словно молотило по костям изнутри. Дыхание сбилось, стало неровным, и я чувствовала, как слёзы обжигают кожу, стекая по лицу. Я опустила голову, прижалась лбом к коленям и, задыхаясь, пыталась подавить рыдания. Наконец, собравшись с силами, я наклонилась и, стиснув зубы, впилась ими в веревку на запястьях. Узел начал поддаваться, но казалось, что с каждым рывком я рву губы в кровь, чувствуя горьковатый привкус на языке. Я наконец освободила руки, сорвала с глаз повязку, и швырнула её на пол, как ненавистный символ своего бессилия.
Темнота передо мной разливалась, пустая и бескрайняя, и казалось, что она поглощает меня. Он был здесь. Он дышал, говорил, прикасался ко мне. Но он ушёл. Он не хотел быть со мной. Он выбрал уйти, и ничего я не могла с этим поделать.
Я разрыдалась, тяжело и надрывно, сидя на ледяном полу, сжавшись в комок, как раненое животное. Я прижала руки к себе, стараясь удержать хоть немного тепла, что ещё оставалось после его прикосновений. Но оно быстро исчезало, как и он сам. Я снова осталась одна, окружённая глухой, зловещей тишиной, от которой звенело в ушах. Тишиной, в которой глухо и беспощадно звучал стук моего разбитого сердца, словно оно пыталось пробиться сквозь стены этой бесконечной темноты.
Глава 14
Я лежал на потрёпанном матрасе в грязной комнате, вдыхая затхлый запах пыли и старой краски, чувствуя, как воздух тяжёлым комом оседает в лёгких. За окном начинало светать, но я не видел света. Он не пробивался ко мне, даже когда первые бледные лучи резали комнату на полосы, словно пытались выжечь из этой тьмы хоть что-то живое. Но для меня света не было. Я смотрел в потолок, но видел не его. Я видел её. Алису.
Она стояла передо мной, как видение, как призрак, который я сам не мог отпустить. Я чувствовал её, как если бы она снова была здесь, совсем рядом, почти касалась меня. Волосы, тонкими, тёплыми прядями, скользили по моему лицу, щекотали кожу. Губы шептали моё имя — дрожащим, полузадушенным шёпотом, будто боялись, что этот звук разобьёт тишину, разорвет её на мелкие кусочки, из которых уже не собрать ничего целого. Этот шёпот ещё гудел в ушах, словно эхо, от которого я не мог избавиться, сколько бы раз ни закрывал глаза.
Я никогда не забуду ту ночь. Она была другой. До этого всё было иначе — грубо, порывисто, как голод, который невозможно утолить, как жажда, что мучает до безумия. Каждый наш поцелуй был как удар — жёсткий, резкий, словно мы оба пытались забыться, заткнуть внутренние крики, заглушить собственную боль. Мы бросались друг на друга, как звери, вцеплялись, срывали одежду, чтобы хоть на миг заглушить эту бездонную пустоту внутри. Это не было нежностью. Это был огонь, который сжигал нас дотла. Но тогда, той ночью, всё было иначе. Я впервые почувствовал, что она не просто хочет меня. Что это не просто страсть, не просто попытка забыться или сбежать от своей боли. Она любила меня. И это понимание ударило меня, как кулаком в живот. Я чувствовал её любовь, как острый нож, который резал кожу, пробирался под рёбра, глубже, туда, где всё ещё теплилась жизнь. И это было невыносимо, потому что я не знал, как принять это, как держать её любовь, не порезав ей руки.
