Мои слова резанули, как лезвие по коже. Удар, от которого она вздрогнула. Мадина сделала шаг назад, ударилась о стену, пытаясь хоть как-то защититься. Двое из моих людей подошли к ней, и когда она поняла, что они собираются сделать, её лицо исказилось от ужаса.
— Нет! Алиса, пожалуйста! — её голос дрожал, надрывался, почти плакал. Она подняла руки, словно пытаясь заслониться, но её оттолкнули, как мешок с мусором. — Ты не можешь…Нет! Ты сама это пережила! Нет, Алиса! Нееееет! Нет!
Я не отрывала от неё взгляда. Это было словно смотреть на сломанную игрушку, которую наконец-то выбросили за ненадобностью. Я выбросила. Всё её высокомерие исчезло, вся её мнимая сила рухнула. И мне не было её жалко. Не осталось даже маленькой капли сочувствия.
— Могу, — ответила я тихо, но мои слова отозвались эхом в комнате. — И я сделаю это. Ты сама выбрала эту судьбу, Мадина. Всегда приходиться платить по счетам. Пришел твой черед. И вазелина не будет, Мадина. – я кивнула на тумбочку где стояла баночка. – Будет насухую…Прощай!
Она пыталась что-то сказать, её губы дрожали, слова срывались в бормотание, которое никто не мог разобрать. Я видела, как слёзы стекали по её щекам, как её пальцы скребли по стене, пытаясь найти опору. Она была жалкой, беспомощной, но у меня не было ни тени сожаления. Это был её конец.
— Прошу тебя… пожалуйста…прости меня, мне жаль…мне жаль… — она пыталась молить, но эти слова только ещё больше злили меня. Прощение? Теперь, когда всё кончено? Нет, Мадина. Во мне нет прощения. Я давно больше не Алиса.
Я сделала шаг вперёд, наклонилась, приблизив своё лицо к её, чтобы она могла услышать каждое слово.
— Я видела, что ты сделала, — прошептала я, и в моём голосе был яд. — Видела, как ты унижала, использовала его тело, как вещь, как игрушку. Тебе было мало того, что ты разрушила нашу жизнь. Ты хотела заставить его сломаться окончательно.
Мадина тряслась, она дрожала, и мне было всё равно. Я сделала ещё один шаг назад, давая моим людям свободу действий. Они схватили её за руки, силой отрывая от стены, и поволокли прочь, несмотря на её сопротивление.
— Алиса, нет… не надо, я прошу… — кричала она, но её голос больше не имел значения. Её умоляющие глаза, её трясущиеся губы — всё это теперь было не важно. Она ничего не могла сделать, она ничего не могла сказать, чтобы изменить неизбежное.
Я смотрела, как её вытаскивают из комнаты, и не чувствовала ни капли жалости.
— Пусть она испытает то же самое, что сделала со мной, — холодно произнесла я, голос мой был твёрдым, как сталь. — Пусть узнает, что значит быть куклой в чужих руках. Пусть каждый её крик прорежет вселенную.
Мадина выкрикивала моё имя, когда её уводили, пыталась вырваться. Паника пронизала её лицо, когда она поняла, что её никто не спасёт. Это был конец её иллюзий, её гнилых манипуляций, её грязной власти.
И я стояла на месте, не шелохнувшись. Я видела, как её фигура исчезает в дверном проёме, и не испытывала ничего, кроме хладнокровного удовлетворения. Это был конец её истории. Но моей — ещё нет.
***
Прошло несколько дней с тех пор, как мои люди увели Мадину. За это время я пыталась вернуться к обычным делам…Но мысли возвращались к Марату. Сука так и не сказала жив ли он. Но надежда появилась. И я цеплялась за нее как за соломинку, держалась зубами, харкая кровавыми каплями веры во что-то светлое в моем мире тьмы. Казалось, что мир остановился. Всё, что окружало меня, было окутано тёмной завесой — без звука, без цвета, без смысла. Но в глубине этой тишины я ждала новостей. И они пришли.
Миро вошёл в комнату с тихим, спокойным лицом, но по его глазам я видела, что он принёс мне ответы. Он сказал всего несколько слов: «Нашли её в лесу». Я даже не спросила, как. Не спросила, что именно с ней сделали. Я знала…
— Она потеряла рассудок, — продолжил он. — Сломленная, неузнаваемая… истерзанная, порванная…её увезли в больницу. Но… — Он замолчал на мгновение, давая мне прочувствовать, но я заставила его продолжить, только одним взглядом. — Она умерла там, Алиса. В отчете врачей написано, что на нее напал дикий зверь когда она в припадке шизофрении ушла в лес.
Я молчала. Ни тени удивления, ни капли сожаления. Это было так, как и должно было быть. Справедливость. Или, по крайней мере, та версия справедливости, которую я приняла. Мы оба знали, что за те несколько дней Мадина пережила самые жуткие мгновения своей жизни. Для меня этого было достаточно. Жаль Аминат легко отделалась.
Я не знала, чего именно ожидала, когда всё это начиналось. Может быть, думала, что почувствую облегчение, что боль уйдёт. Но ничего не ушло. Там, где раньше был гнев, осталась пустота. Пустота, что поглощала всё внутри и не давала выхода ни слезам, ни ярости, ни даже мимолётному облегчению.
— Ты получила то, что заслужила, — прошептала я, оставшись одна в темноте своей комнаты. — За него…За меня…
Я смотрела в темноту, и мне казалось, что она отвечает мне молчанием, как старый друг, которому уже нечего сказать. И пусть всё кончилось, пусть все счёты сведены, я знала, что история на этом не завершена. Потому что я всё ещё стояла здесь, а в глубине души всё ещё тлела та самая боль, что съедала меня изнутри. Я найду его…Я знаю, что он жив так же как знаю, что жива я сама!
Я стоял под деревом и смотрел на тусклый свет её окна, но мысли были где-то далеко, далеко от этого места, от этой ночи. За эти последние несколько дней мне казалось, что я потерял всё, что знал. Всё, что считал истиной, оказалось ложью. Чёртова флешка. Я всё ещё чувствовал её холодный пластик в кармане, как занозу, которая никак не хотела выйти. С тех пор, как я выехал из интерната, эта маленькая штука жгла мне карман. Заведующий сунул её мне почти насильно, с таким напряжённым взглядом, будто передавал мне оружие. И, может, так оно и было — оружие, которое разбивало вдребезги остатки моей и без того расколотой жизни.
Он сказал, что у него есть "неопровержимые доказательства". Я тогда не поверил. Доказательства? Доказательства чего? Я даже не знал, зачем приехал туда. Пытался найти ответы, но нашёл только больше вопросов. В машине, припаркованной на пустынной улице, я воткнул флешку в ноутбук, и мои пальцы едва не сломали клавиши от напряжения. На экране начали мелькать фотографии. Низкое качество, снято на дешёвую камеру. Интернатовские коридоры, комната, лица мальчиков...
И вот он, тот момент, когда я больше не мог дышать. Фото мальчика, которого я не знал. Не Шамиль. Совершенно другой ребёнок. Темные волосы, большие карие глаза, но это не мой сын. Нет, нет и нет. Сердце заколотилось так сильно, что я думал, оно пробьёт грудь. Я прокручивал снимки снова и снова, пытаясь найти хоть одно доказательство, что это ошибка, что это не те фото. Но каждый кадр был как плевок в лицо. Ни одного следа Шамиля. Ни одного.
Когда я понял это, когда до меня окончательно дошло, что мальчик, которого мне показали, не мой сын, во мне что-то взорвалось. Все эти месяцы я пытался смириться с тем, что потерял его. Смерть. Она звучала окончательно, безапелляционно. Но теперь... Теперь эта флешка говорила мне, что всё было ложью, что ничего не было настоящим. И если всё это ложь, то значит, я до сих пор не знаю, что произошло с моим сыном. Шамиль... он мог быть жив. Я пытался анализировать фотографии, но не мог. Руки дрожали, а глаза размывались от бешенства. Это было безумие. Я смотрел на снимки, на этого темноволосого мальчишку, и не мог понять, что это значит. Почему вместо Шамиля — другой ребёнок? Я не мог это так оставить. Сколько бы времени это ни заняло, сколько бы боли я ни перенёс — я должен был узнать правду. Всё это время я думал, что защитил его, хотя бы в этом. Отдал на время, чтобы сохранить, чтобы обезопасить. И вот оказалось, что я не знаю ничего. Что весь этот фарс вокруг его смерти — ложь, и что он мог быть жив. А может, наоборот, — мёртв, но где-то в другом месте, один, забытый и брошенный. Эта неопределённость убивала. Я сжал руки в кулаки, так что ногти впились в ладони. Если это всё было очередной игрой, чьей-то поганой схемой, кто-то хотел забрать моего сына, скрыть его... Я разорву их. Всех, кто был причастен. Не останется ни одного.
