и дает более сильные антибиотики, потому что предыдущие не справились с инфекцией, которая норовит тебя прикончить. Как описать швы или мучения, когда пытаешься жевать и говорить, стараешься не плакать, потому что лицо от этого морщится и становится очень больно?
– Тогда, наверное, так и надо, – сказала Габриэлла.
– По-другому я и не умею. Как насчет тебя? Ты страшишься Бога?
– Не знаю, надо ли. Только не говорите моему отцу. Хотя я правда не знаю.
– Вполне нормально не знать таких вещей.
– А ваши родители верующие?
– Отец… я на самом деле не знаю, во что он верил. Мы время от времени ходили в церковь. Но они с мамой постоянно работали, так что мы особо не говорили на отвлеченные темы. Мы вообще не особо говорили. Такие уж у меня были родители.
– Они куда-нибудь возили вас в детстве?
– Пару раз в Ноубелс, – кивнула я.
– Это парк аттракционов?
– Ага.
– А еще куда?
– Еще иногда в Харрисбург. У отца была ферма милях в десяти отсюда, поэтому мы ездили на сельскохозяйственные выставки. Но медицинские счета… после того как папа их оплачивал, денег оставалось не так много.
– Он возил вас на океан?
– Нет. С фермой и прочими хлопотами нам вечно не хватало времени.
– Вы его видели?
– Океан? Нет, никогда.
– Ну и ну, почему?
– После колледжа я несколько раз пыталась съездить, но все время что-то мешало. Хотя, может, я доберусь туда этим летом.
– Мне очень хочется его увидеть. Это моя самая большая мечта. Океан мне даже снится, серьезно.
– Может, мама с папой тебя свозят. Хочешь, я их попрошу?
– Я уже сама просила. Раз пять. Они сказали, я смогу съездить сама, когда вырасту. Тогда я спросила: а если не вырасту? А они сказали, что сомневаться в Боге – это грех. Если не веровать, то ни за что не поправиться.
Я молчала.
Через некоторое время Габриэлла повернула голову к окну.
– Сколько нужно времени, чтобы туда добраться? – спросила она.
– До океана? На машине, думаю, часа четыре примерно ехать.
– Я хочу его увидеть.
– Не знаю, моя хорошая, что тебе сказать.
– Может, однажды я ночью улизну отсюда и попробую добраться до океана.
По-моему, мы обе понимали, что шансы у нее невелики. Но все же люди порой совершали и более отчаянные поступки, поэтому я была обязана попытаться отговорить девочку от подобной глупости.
– Габриэлла, пожалуйста, не делай ничего такого. Ты можешь пострадать…
– Да, вот ужас-то будет, правда? Ни в коем случае нельзя страдать, раз уж я все равно скоро умру!
– А еще ты можешь заставить страдать других. Я знаю, ты этого не хочешь.
Она нахмурилась. А спустя мгновение спросила:
– Вы можете отвезти меня к океану?
Вопрос застал меня врасплох, и я даже поперхнулась, прежде чем найтись с ответом, больше напоминавшим жалкую отговорку:
– Такие решения должны принимать твои мать с отцом.
– Получается, я никогда не увижу океан, да?
Она смотрела прямо на меня. Мы обе знали расклад и знали ответ на этот вопрос. Потом Габриэлла сказала:
– Мы можем съездить туда и вернуться, и никто ничего не узнает. Я никому не скажу. Обещаю.
– Нет.
Девочка молчала. Подбородок у нее подрагивал.
– У меня могут быть огромные неприятности, – объяснила я.
В палате воцарилась тишина. И посреди этой тишины я совсем растерялась, злясь на родителей Габриэллы, на весь мир, на любых богов, которые заставляют так страдать шестнадцатилетнюю девчонку.
– Пожалуйста, – попросила она, – отвезите меня к океану. Просто посмотреть на него хоть разочек.
Я слишком строго сужу людей.
И когда ловлю себя на этом, спрашиваю себя: «Кто ты такая, чтобы судить? Ты же не знаешь, о чем они думают, что они пережили, какие они на самом деле. Просто не знаешь, и все».
Поэтому я снова и снова стараюсь не судить других.
Но могу с уверенностью сказать: если вы видите девочку, умирающую от такой страшной болезни, лежа в такой вот больнице, и у девочки такие вот родители, но вы отказываете ей в исполнении простого желания, которое может стать последним в ее жизни…
Что ж, тогда я сочту вас бездушной сволочью.
Энди
Тот, кто, как положено при передозировке, вколол мне первую дозу налоксона, вогнал иглу с такой силой, что позже мне показалось, будто она воткнулась в кость и надломилась в бедре. А когда я не очнулся, парамедик перевернул меня на бок и ввел вторую дозу – так мне рассказывали. После того как этот препарат, который почти мгновенно снимает опиоидное отравление, побежал по жилам, я, помнится, сел, выблевал все содержимое желудка себе на футболку и завалился обратно, приложившись затылком о деревянный пол. Гадскому медику надо было на такой случай подложить туда подушку.
Я даже не понял, что высказался на этот счет вслух.
– Не вини его, – заметил шеф полиции Крайнер, который стоял тут же и наблюдал за происходящим, – ты сам поставил себя в такое положение.
Через несколько минут меня привезли в городскую больницу и переместили на кровать. Я лежал, опустошенный и измотанный (от наркотической эйфории не осталось и следа), смотрел, как сияют на потолке люминесцентные лампы, и моргал. Налоксон мигом нейтрализует героин, но его побочные эффекты – озноб и предельная слабость. Я закутался в одеяло, которое совсем не грело, и трясся, пока наконец не уснул, а проснулся уже на следующее утро в десять часов. Сдернул с пальца пульсометр, попытался выбраться из кровати, и тут в палату вошла медсестра.
– Ложитесь, – велела она. – Сейчас же.
– Лучше я отсюда свалю.
– Лучше вам послушать меня.
И без глупостей, предупреждал ее тон, приправленный нотками отвращения. Я снова плюхнулся на кровать и подумал, что видок у меня, наверное, тот еще даже безо всякой передозировки. Завязав с наркотой, я долго оставался нескладным доходягой, да и потом не особо изменился. Я был в паре фунтов от характеристики «тощий» и передвигался с грацией трехногой клячи. Когда по утрам мои длинные волосы торчали во все стороны, Кейт смеялась и говорила, что я похож на швабру.
Медсестра предупредила:
– Я сейчас вернусь. К тому времени спрячьте ноги под одеяло.
Она удалилась, но не прошло и минуты, как дверь открылась снова. Медсестра вошла, засовывая мобильный в карман униформы.
– Быстро вы.
Она снова нацепила мне пульсометр.
– Куда вы ходили? – спросил я, но ответа не последовало. – Наверное, звонили копам.
На меня вдруг напала жуткая жажда. Казалось, выхлебал бы ведро воды и еще добавки попросил бы. Я заозирался в поисках чашки, медсестра заметила это и
