стопы, и я проглатываю раздражение.
— Все любят горячий шоколад.
— Я — нет.
— В нем есть ром.
Я поднимаю кружку и принюхиваюсь. Пахнет так, будто там в основном ром, если честно. Я делаю глоток. Да. Этого хватило бы, чтобы после пары кружек сбить с ног закаленного пирата.
— И почему ты сразу не сказал?
Он еще минуту продолжает массировать мои ноги.
— Ты нервничаешь. Я чувствую это.
Я замираю с кружкой на полпути ко рту для второго глотка.
— Сначала я думал, что это мой гон, но явно дело не в нем. Ты прекрасно с ним справлялась все время. Еще одна причина, по которой я знаю, что ты моя пара.
Я хмурюсь и ставлю кружку обратно на журнальный столик, собираясь отчитать его, но он меня обрывает.
— Расскажешь? Ты можешь это сделать. От этого не станет хуже, но, возможно, станет немного легче. Я хороший слушатель, поверь. У меня барменская степень в умении слушать.
Эти большие голубые глаза, умоляющее выражение лица, ром и пальцы, все еще творящие рай на моих уставших ногах, — все это действует на меня как какое-то заклинание.
— Мой отчим — могущественный чернокнижник, — я не очень понимаю, с чего начать, или почему я ему рассказываю. Но, думаю, это неважно. Он прав. Мы можем скоротать время, и раз уж я больше никогда его не увижу, то почему, черт возьми, нет? — Мамин клан предупреждал ее о нем, но она не послушалась. Оказалось, они были правы.
Морис молчит. Его пальцы продолжают ритмичную работу над моими ногами, так что я вздыхаю и немного расслабляюсь, погружаясь в свой рассказ.
— Понимаешь, мужчины не бывают ведьмами, а женщины — колдунами. Просто разные правила. Но мой отчим считал это устаревшим. У него была целая теория о том, что человеческие маги должны объединиться против монстров, иначе монстры все уничтожат. Наверное, до сих пор так считает. Мама была одинока после смерти отца. Я его даже не помню.
Морис издает низкий сочувствующий рокот глубоко в груди, и мне приходится сдержать комок в горле, чтобы говорить нормально.
— Она верила всему, что говорил Брайан. Так зовут моего отчима. Поверила в то, что он объединит всех. Как и многие другие. Но только не Лили. Она была наставницей мамы. У всех ведьм должен быть наставник и подопечный. Отдавать столько же, сколько берешь, и сохранять баланс. У них был огромный скандал из-за этого. Лили не пришла на церемонию присоединения, и оказалось, она была права. Он убил маму той же ночью. Мне было шестнадцать.
— Зачем?
Я подношу горячий шоколад ко рту дрожащей рукой.
— Ради гримуара.
Морис хмурится.
— Своего рода магическая книга заклинаний с советами, передававшимися в моей семье из поколения в поколение.
— Он заполучил ее?
Я качаю головой.
— Она у меня. В ту ночь, когда он убил маму, я все видела. Я ночевала у подруги и забыла взять зубную щетку. Ее дом был чуть дальше по улице. Если бы я не вернулась за ней, я бы никогда не узнала, — я уставилась в свой напиток, безуспешно пытаясь не видеть образ ее избитого, окровавленного тела на полу.
Руки Мориса останавливаются, и тепло от его кожи все еще проникает в мою, хотя он перестал массировать.
— Хочешь обняться?
— Нет, — я ставлю кружку и поджимаю колени к груди, обхватывая их покрепче, и мгновенно скучаю по теплу его прикосновения. — Я схватила гримуар и побежала прямиком к Лили. Она спрятала меня и вывезла, и с тех пор я в бегах, — мой голос срывается, когда я вспоминаю последний раз, когда видела ее. Ее встревоженное лицо, когда она сунула меня в автобус и вложила мне в руку амулет. Внутри была сложенная бумажка с именем и адресом ее подруги в Сиэтле. Венди помогла мне встать на ноги и научила кое-чему, прежде чем передать меня своей знакомой в Денвере. Я переезжала с места на место, никогда нигде подолгу не задерживаясь. Я оборвала связи с Лили, потому что она сказала, что так безопаснее. Когда я наконец выдавливаю слова, они звучат более хрипло, чем хотелось бы. — Я читала о пожаре в начале этого года, когда просматривала полицейские отчеты и газеты. Местные власти списали это на несчастный случай, но…
— Но это был не он, — заканчивает за меня Морис.
Я киваю.
— Не он. Не могу доказать. Но я знаю.
Его руки сжимают подлокотник дивана, острые когти, которые он, вероятно, даже не осознавая, выпустил, впиваются в ткань.
— И это тот, от кого ты прячешься? Кто преследует тебя?
— Да.
— Позволь мне убить его для тебя.
Слова произнесены с рычанием. Морис оскаливается волчьей ухмылкой, обнажая острые зубы, и в его глазах появляется свирепый блеск, о котором я даже не подозревала.
Я печально качаю головой.
— Не сможешь. Я не хочу втягивать тебя в это. Он могущественный. Даже если бы ты смог убить его, в чем я сомневаюсь, что насчет человеческих властей? Я не позволю тебе сесть в тюрьму из-за этой сволочи.
Его выражение на мгновение смягчается.
— Оу, значит, тебе все-таки не все равно.
Я фыркаю.
— Просто не хочу жить с грузом на совести, понимаешь? Не глупи. В любом случае. Он ведь не нашел меня, правда? Никакого серьезного драматического противостояния. Я просто буду жить дальше.
— И что потом?
Я уставилась на него.
— Что ты имеешь в виду?
— И что потом? Когда ты сбежишь в следующее место, и он снова найдет тебя. Что дальше? Когда ты начнешь жить?
Я пожимаю плечами.
— А тебе-то что?
Он долго и проникновенно смотрит на меня, все собачьи части его волчьей натуры проявляются, делая его особенно неотразимым.
— Ты сама знаешь что.
Я вздыхаю и встаю, поднимая пустую кружку.
— Не начинай, ладно? Ты не знаешь меня, не знаешь мою жизнь.
Я топаю на кухню и ставлю кружку в раковину с более громким стуком, чем необходимо. Я не оглядываюсь на него, но под шумом, который я создаю, слышу, как он бормочет:
— Я бы хотел.
Я закатываю глаза и направляюсь в спальню, падая на кровать.
— Чем скорее расчистят снег, тем лучше, — я зла. Зла, что опустила защиту. Что он увидел слишком много. Больше всего я зла, что до сих пор думаю о его предложении объятий и о том, как хорошо бы ощущались его руки вокруг меня даже сейчас.
Я переворачиваюсь на бок и закрываю глаза, отгораживаясь от мира, а заодно и от Мориса с его слишком соблазнительными предложениями.

