новыми территориальными границами, В этих условиях государству сложно добиться от отдельного гражданина подчинения государственным правилам и государственно ориентированным моральным нормам, то есть лояльности, превалирующей над изначально существовавшими формами племенной и / или религиозной приверженности[137]. В результате государство сталкивается с силами, также претендующими на управление обществом.
Если исторические, политические и экономические обстоятельства в Европе в Новое время развили горизонтальные властные отношения, и в результате образовались государства-нации, опирающиеся на индивидуума как обособленную сущность, то в арабском мире те же обстоятельства способствовали установлению вертикальных властных отношений, что привело к появлению империй, также с опорой на индивидуума, только уже являющегося скорее составной частью целого организма. С одной стороны, индивид принадлежал определенному племени, так как большинство арабских стран находились в рамках племенной социальной формации (за исключением, пожалуй, Египта). С другой – являлся частью арабской нации и мусульманской общины, а вероятно, еще и принадлежал тому или иному социальному классу. Таким образом, индивид всегда определялся относительно более широкого сообщества.
Отметим при этом, что в истории племенные и религиозные связи выступали и как протонациональные единицы. В свое время племенные государства принимали форму султанатов, эмиратов или ханств и становились тем самым внутренне весьма крепкими объединениями, хотя и за счет подкрепления власти религией.
Для арабского общества и сегодня традиционными являются внеэкономические связи – административно-политические, корпорационные. Свободному рынку рабочей силы и прочим рыночным элементам и поныне препятствует такой актуальный в регионе фактор, как переизбыток населения, который механически воспроизводит привычные традиционные формы отношений[138]. В рамках восточного государства частная собственность, которая на Западе служит необходимой предпосылкой гражданских прав и свобод человека, является вторичным элементом, подчиненным и жестко контролируемым со стороны государственной власти. Даже марксистский социализм на Востоке стал одной из смягченных модификаций восточного деспотического государства.
Опираясь на институт власти-собственности (с централизованной редистрибуцией при вторичной, зависимой роли рынка и товарно-денежных отношений), обладающий высшим авторитетом, полной властью, арабское государство нуждается в устойчивой стабильности и в регенерации в случае кризиса. Если в Европе авторитет и сила власти, а значит и государство, зависит от баланса противоречивых тенденций в социуме и наличия внешнего воздействия на них в условиях делегированного суверенитета, то в арабском мире по-иному. Внутренняя структура арабского общества укреплялась посредством институционализации и легитимизации ряда привычных форм социальной организации и низовой администрации.
Под полным контролем развитой религиозной системы (законодательство отличается религиозным характером) сформировался идеал «консервативной стабильности». Колониальная и постколониальная трансформация, силовыми методами решительно взламывавшая традиционное хозяйство и буквально вынуждавшая государство взять в свои руки и даже возглавить перевод экономики на рыночнокапиталистические рельсы, не в состоянии была изменить традиции, нормы поведения и образ жизни, социо-психологические и ценностные установки, а также ориентацию общества. Этим общество арабского государства разительно отличается от западного гражданского общества и по сей день. Трансформационные процессы, привнесенные извне, сохраняли свой конструктивный потенциал исключительно в условиях деспотической централизации власти, освященной вековой религиозной и политической традицией.
При этом не стоит забывать о том, что западный стиль жизни и ценности изменили сознание и повлияли на стереотип поведения в политике самих правящих арабских элит. Мирный процесс на Ближнем Востоке в 90-е гг. XX в. сопровождался демилитаризацией и укоренением оборонительной установки в военных доктринах вооруженных сил арабских стран. Сегодня большинство политической арабской элиты и помыслить не может о начале войны с Израилем, тем более с США, в отличие от поколения арабских военных 50–60-х гг. XX в. Главной внешней угрозой для них сегодня является уже не Израиль, а Иран.
Авторитет власти в арабском мире зависит от эффективности централизованного управления, от мощи самой ничем не ограниченной власти, перед которой должно трепетать все подконтрольное население. Соответственно ослабление или свержение авторитарного правителя приводит к хаосу и разрушению всего арабского государства, в лучшем случае в существующей конфигурации.
Тенденция эволюции арабского государства – от неполной устойчивости к полной, от недостаточной централизации к наивысшей из возможных, от критически ослабленного состояния (если таковое наступило) к полной силе. Соответственно тенденция к разрушению проявляется всякий раз, когда наивысшая централизация или абсолютная власть начинают слабеть, вне зависимости от характера причин такого ослабления – внутреннего или внешнего, особенно в условиях глобализированного мира[139]. В Европе же тенденция к появлению «слабых» или «несостоявшихся» государств если и не связана со сменой правящих элит и внешней агрессией, то происходит не без участия воздействия извне, приведшего к ситуации «добровольного» делегирования национальными элитами значительной части своего суверенитета надгосударственным структурам, сформировавшим аморфное полугосударственное и в целом слабое образование.
Государство как результат общественного договора (по Локку) осталось непознанным в арабском мире, а наряду с ним и индивидуальная свобода как право, основанное на этом договоре. Концепция индивидуализма, рассматривающая индивида в качестве обособленной единицы со своими правами, также не имела здесь шансов.
Арабские государства сегодня вновь на своеобразном перепутье определения дальнейшего пути развития. Постколониальный период истории, насыщенный успехами, победами и поражениями, поиском национальными элитами новой модели функционирования государства в современном глобализирующемся мире по методу проб и ошибок привел в итоге (в основном в светских диктаторских режимах) к негативному результату.
Накопившиеся противоречия привели к тому, что традиционное по своей сути общество легко стало заражаться идеями о национальной самодостаточности, призывающими к отказу от чуждых стандартов и обращению к изначальным религиозно-цивилизационным ценностям. Происходит радикализация сознания, лежащая в основе исламского фундаментализма (редеисламизация). При этом внимание исламистов к социальным проблемам общества, реализация ими конкретных социальных программ обеспечили им массовую поддержку по всему региону. Таким образом, в современных условиях просматривается взаимосвязь не только между демократией и национализмом (вряд ли национализм в Европе имел бы шансы на успех без проведения успешных социальных преобразований), но и между демократией и исламизмом.
Сегодня светские авторитарные режимы в регионе, в том числе и кемалистская Турция, если еще и не разрушены, то более не обладают былым авторитетом, что способствует победоносному шествию радикалов от ислама. Не единственной, скорее «эффективной “прививкой” от радикального ислама, способной обеспечить существующую стабильность, в том числе сохранение политических институтов западного типа, служит традиционная легитимность: и в Иордании, и в Марокко правящие династии ведут свой род от пророка Мухаммеда»[140]. Но что делать государствам, той же Турции, которым в этом отношении предъявить нечего, вернее – некого[141]?
В результате то, что мы наблюдаем в арабском мире, и в том числе в Палестине, а также в Турции, по сути дела, представляет собой синтез двух на первый взгляд несоединимых явлений: модернизации и секуляризации государства, с одной стороны, и роста политического ислама,
