хотя бы сроки начала индустриализации. Однако Сталин, завершая выступление, неожиданно отступил от собственных позиций. Сделал шаг назад, кончая свою речь так:
«Итог (им высказанного. — Ю.Ж.) состоит в том, чтобы утвердить предложение комиссии, ибо предложение комиссии есть минимум того, что требуется теперь. И если мы их примем, мы наверняка выйдем из затруднений. Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений. Если пойдём твёрдо и настойчиво, мы из затруднений выйдем. Если нет, то мы не выберемся»[58].
Несмотря на более чем компетентные возражения Брюханова, Дзержинского, Каменева, столь же двойственное, как и Сталина, выступление Троцкого, ни одна цифра предложения комиссии ПБ так и не была изменена.
Сохранили доходную часть бюджета — 4 млрд ассигнования на капитальное строительство, включая жилищное, — 746,8 млн прирост оборотного капитала промышленности — 650 млн рублей, и самое важное — оставили в неприкосновенности пункт предложения комиссии, гласивший: «В 1925-26 году никакое строительство новых фабрик и заводов как общесоюзного, так и республиканского и местного значения, в чьём бы ведении таковые ни находились, независимо от стоимости сооружения и оборудования, не может происходить без предварительного разрешения Совета труда и обороны — в отношении союзной промышленности…»[59]
Таким и стало постановление, принятое ПБ, отдавшее дело индустриализации в руки Рыкова — её противника, получившего возможность с полным правом, ссылаясь на якобы отсутствие необходимых бюджетных средств, отклонять предложения о строительстве столь нужных стране предприятий.
3
Что же случилось 25 февраля? Почему высшее руководстве СССР всё же не воспользовалось представившимся шансом приступить к модернизации промышленности? Нет, не к чему-либо совершенно новому, неожиданному. К тому, к чему вроде бы призывала резолюция XIV партсъезда, о чём неоднократно говорил Сталин как о самой насущной задаче партии: обеспечить, пусть ещё и не завтра, ликвидацию диспропорции, гарантировать тем и скорейший выход из экономического кризиса, и его возможное повторение в будущем.
Судя по всему, к принятию такого постановления членов и кандидатов в члены ПБ подтолкнуло понимание простой истины. За оставшиеся семь месяцев хозяйственного года изменить что-либо невозможно, зато легко можно усугубить весьма тяжёлую ситуацию. Возможно, именно к такому решению подтолкнула статистика, показавшая отсутствие резкого ухудшения экономики за декабрь — февраль, то есть за тот период, когда и обозначился тот самый «осенний кризис», который всё чаще стали называть всего лишь «затруднениями».
Не после ли таких сводок последовали и стоическое спокойствие Рыкова в ходе заседания ПБ, и уверение Сталина: «Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений», — и необычный конформизм Троцкого, согласившегося поддержать предложения комиссии лишь потому, что они выражали минимум миниморум возможного?..
Но есть и ещё один вариант объяснения происшедшего, отнюдь не исключающий первого: критическая ситуация, сложившаяся в Коминтерне. Та, на исправление которой направили Бухарина, явно посчитав сил одного Зиновьева недостаточными.
…За два года, прошедших после провала попытки начать революцию в Германии, а заодно и в Польше, Болгарии, в ИККИ не прекращали поиска виновных. Сначала ими сделали руководителей германской компартии (КПГ) тех дней Генриха Брандлера и Августа Тальгеймера, объявленных выразителями правого уклона, затем — сменивших их Рут Фишер и Аркадия Маслова, чья внутрипартийная политика также не привела к победе пролетариата, почему и их назвали уклонистами, только на этот раз левыми.
Но если Брандлер и Тальгеймер смирились со своей судьбой и переехали на работу в Советский Союз, то Фишер и Маслов, их сторонники в КПГ, а также один из создателей и руководителей компартии Италии Амадео Бордига перешли в контрнаступление: активно занялись выяснением положения в ВКП. Дискуссию, происходившую на XIV съезде РКП, порождённую расхождением взглядов по экономическим вопросам, они объявили чисто политической, вызванной проявлением оппортунизма в компартии СССР. Пришли же они к такому выводу не когда-либо, а в ходе 6-го расширенного пленума ИККИ, открывшегося 17 февраля 1926 года и продолжавшегося четыре недели. Именно в те дни, когда ПБ и обсуждало проект постановления о хозяйственном положении страны.
Самое серьёзное обвинение в адрес Москвы высказал Бордига.
Не просто поставил под сомнение её право возглавлять международное коммунистическое движение, а категорически отверг его.
«Не подлежит сомнению, — обосновывал он свой взгляд, — что исторический путь, пройденный русской партией, не может быть по всем своим особенностям тождественен с путями других партий… Весь ход исторического развития в России не способствовал созданию опыта в борьбе с капиталистическим, либеральным, современного типа государством… Интернационал должен выработать более широкое понимание, он должен добиваться решения стратегических проблем, лежащих вне пределов русской революции».
Не довольствуясь экскурсом в недавнее прошлое, Бордига продолжал: «Во время последней дискуссии русской партии (на XIV съезде. — Ю.Ж.) мы видели, что товарищи, претендовавшие одинаково на глубокое знание ленинизма, имеющие одинаковое и неоспоримое право во имя большевистских революционных традиций, спорили между собой, используя друг против друга тексты Ленина, и каждый по-своему истолковывал русский опыт».
Нанеся столь сильный удар по советским демагогам, Бордига сделал страшный для ВКП вывод: «Кто же при таком положении вещей будет последней инстанцией, которая разрешит международные проблемы? Мы уже не можем ответить: старая большевистская гвардия, потому что на практике этот вопрос допускает противоположные решения»[60].
Если бы критики руководства ВКП ограничились бы только мнением итальянского коммуниста… Ещё более неприятные для Москвы вещи содержались в резолюции, принятой месяц спустя одной из левых фракций КПГ.
Вся линия российской компартии, указывалось в ней, «начиная с 1921 года заключается в заострении всей внутренней и внешней государственной политики всё в большей и большей мере в сторону удовлетворения запросов и интересов крестьянства, в частности крестьянства имущего — середняков и кулаков… Лозунг союза с середняцким крестьянством фактически подменил с бой лозунг союза пролетариата с деревенской беднотой в пользу союза с кулаком и соответствующими городскими элементами (нэпманами. — Ю.Ж.)… НЭП идеализируется как мирный путь к социализму… гегемония пролетариата в рабоче-крестьянском государстве постепенно ослабевает».
Далее же следовал весьма неприятный вывод: «XIV съезд РКП раскрыл всему миру, что внутри нашей братской русской партии оппортунизм уже добился перевеса». Мало того, комментарий к данной резолюции не оставлял сомнения в оценке положения в ВКП коммунистами Германии как крайне отрицательной: «Совершенно ясно, что даже наилучшее рабоче-крестьянское правительство из бывших до сих пор — русское — в конечном счёте сводится к диктатуре не пролетариата, а кулака»[61].
Добавила масла в огонь и статья Ивана Каца — бывшего представителя КПГ при ИККИ и секретаря ИККИ, незадолго перед тем исключённого из партии, почему-то попытавшегося открыто внести раскол в ряды ВКП — противопоставить
