Незадолго до этого с ней созванивался и встречался риелтор, чтобы сообщить, что на ферму объявился покупатель, поэтому он хотел бы обговорить окончательные условия. Мэдлин неохотно согласилась — пока она предпочла бы ни с кем не встречаться. Будь ее воля, она бы, наверное, как и двенадцать лет назад, желательно ночью, покинула город, но для этого требовалось сначала продать ферму, что без риелтора сделать было никак невозможно.
Именно этому риэлтору Мэдлин предложила заняться поиском покупателя на ферму, потому что он показался ей понимающим и доброжелательным молодым человеком, однако сейчас она не могла избавиться от ощущения, что он внутренне над ней посмеивается. В результате с ее щек не сходила краска в продолжение всей встречи.
— Это исключительно выгодное предложение, мисс Холланд, — говорил он, пока Мэдлин пыталась сконцентрироваться и изучить документы.
Судя по ним, интерес был со стороны строительной компании. Мэдлин знала, чем это грозит ферме. Если она ее продаст, то вполне возможно, что на этом месте скоро появится еще один небольшой отель или жилой дом с дорогими апартаментами, а дом ее деда снесут. Жаль, конечно, но такова сегодняшняя реальность…
Подняв голову, она натолкнулась на слегка презрительный взгляд, который напомнил ей об узколобости жителей небольшого городишка. Мэдлин снова склонилась над бумагами и расписалась в указанных местах, а затем выпроводила риелтора из дома с такой поспешностью, что он не успел даже допить предложенный кофе.
Вечером Мэдлин планировала навестить мать, надеясь, что на это время не придется ее один из редких — пока еще — провалов в памяти, когда она переставала ее узнавать. Теперь, когда дом продан и ее уже здесь ничего не держит, она спокойно может уехать в Сидней, чтобы немного прийти в себя.
В дверь забарабанили. Мэдлин снова выглянула в окно, стараясь, чтобы ее не было видно снаружи и мысленно коря себя за трусость.
— Мэдлин! Я знаю, ты здесь.
Ее переполнял стыд, и Мэдлин не сразу поняла, что этот раздосадованный мужской голос ей знаком. Разве сейчас Льюис уже не должен быть в Сиднее?
— И долго мне еще ждать? — осведомился он, когда она наконец выглянула в дверную щелочку.
Льюис толкнул дверь и ворвался мимо нее внутрь.
— Ты же должен быть в Сиднее, — растерянно произнесла Мэдлин.
— Я увидел новости в Крайстчерче. Господи, ну и холод у тебя тут! — Льюис подошел к старой угольной печке и приоткрыл дверцу.
На его одежде не было ни единой морщинки, и Мэдлин почувствовала себя неряхой в своих старых джинсах, шерстяных носках и мешковатом свитере.
— Но почему ты здесь?
— Ты в порядке? — вместо ответа спросил он.
Мэдлин повернулась, чтобы наполнить чайник водой, но вдруг, словно забыв, что собиралась сделать, замерла.
Льюис подошел к ней и положил руки на ее плечи. От его сочувствия ей стало только хуже.
— Ну, не так уж все и плохо, верно? — Льюис повернул ее лицом к себе и криво улыбнулся. — Не в первый раз меня упоминают в связи с красивой женщиной.
— По-твоему, меня это должно утешить?
Льюис заставил ее сесть.
— Милая, это вовсе не конец света. Когда ты добиваешься успеха, всегда найдутся те, кто захочет втоптать тебя в грязь. Тебе должно быть об этом известно.
Мэдлин покачала головой. Похоже, ему абсолютно все равно. Ну да, конечно. Он ведь мужчина…
— Но я-то, в отличие от тебя, к такому не привыкла. Для тебя это очередной эпизод. А как быть мне? Как смотреть людям в глаза? Как смотреть в глаза моей матери?
— Почему тебя это так волнует? — удивился Льюис. — Да, ты родилась здесь, но уехала отсюда много лет назад. — Его голос смягчился. — Перед матерью, конечно, тебе может быть немного стыдно, но ведь ты уже взрослая женщина.
Мэдлин отстранилась от Льюиса.
— Ты не знаешь мою мать.
Льюис, словно почувствовав, что ей тяжело говорить об этом, отвернулся к окну, давая ей возможность успокоиться. Через минуту он спросил:
— В том, что случилось, ты винишь и меня?
— Сюда целый день ломятся репортеры, — не глядя на него и не отвечая на его вопрос, сказала Мэдлин. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я на ферме.
Льюис снял пальто.
— Не знаю, как ты, но я не спал всю ночь. Ты не хочешь предложить мне чашечку кофе и объяснить все немного подробнее?
Голос Льюиса ее немного успокоил. Может, его спокойствие и уверенность передадутся ей?
Сумеет ли она объяснить ему, почему так нежелательно упоминание ее имени в новостях, да еще с сексуальным подтекстом! Ведь это снова заставит всех вспомнить историю, о которой ей хотелось бы забыть.
Мэдлин поставила перед Льюисом чашку кофе и тарелочку бисквитов, которые привезла Кей.
— Моя мама — непростая женщина, к тому же местная достопримечательность, — начала она издалека, чтобы Льюис понял. — Нельзя сказать, что она жестокая или что-нибудь в этом роде, но подростком я ее стыдилась. Особенно когда она бралась обличать пороки моих друзей и их родителей.
— Но ты ведь говорила, что сейчас она больна? Она может и не понять, что произошло.
— Я узнаю об этом, когда схожу к ней сегодня вечером.
— Это как-то связано с тем, что ты покинула Куинстаун?
— Самым прямым образом. Я сожгла старую церковь.
Льюис едва не подавился бисквитом и закашлялся. Услышать такое он, должно быть, не ожидал.
— Когда нам было по шестнадцать лет, мы с Кей устроились работать горничными в «Премьер Уотерфронт» на неполный рабочий день. Да и сдружились мы с ней, наверное, потому, что в школе с нами никто больше не хотел дружить.
Но, как и обычные подростки, они были нетерпеливы и любопытны, поэтому, когда Кей сказала ей, что несколько человек из персонала отеля собираются на вечернику рядом со старой церковью, на которой будет Джефф Друри, один из носильщиков, Мэдлин ни о чем другом больше не могла думать. Он был старше ее на четыре года, и в то время она сходила по нему с ума.
— Тем вечером я вылезла из окна спальни, и мы с Кей встретились в конце улицы.
Макияж они наложили в машине, используя для этого зеркало заднего вида. Кей принесла для нее одежду, более подходящую для вечеринки, чем та, которую ее заставляла носить мать.
— До того дня я никогда не пробовала алкоголь. Я выпила два бокала рома и кока-колу и поначалу чувствовала себя просто отлично. Затем почти все разбились по парам. Джефф затащил меня в церковь и начал целовать. Вот тогда-то мне стало плохо и было не до поцелуев. Я попыталась вырваться и порвала блузку, которую дала мне Кей.
Ей было ужасно стыдно, ведь блузка была совершенно новой. В тот момент она была раздираема сразу несколькими чувствами. Ей было плохо от алкоголя, отчаянно хотелось убежать от Джеффа, и терзало чувство вины за то, что она ведет себя столь безнравственно в церкви.
