замечает ничего вокруг. Он часами просиживает в маленьком душном классе медно-духовых инструментов на втором этаже, где помещался лишь рояль и едва можно было пройти боком к окну. Но что такое теснота, когда грудь легко дышит просторами «Псковитянки» и «Царской невесты», «Ивана Сусанина» и «Хованщины»? Римский-Корсаков, Глинка, Мусоргский, Чайковский – жизни не хватит, чтобы охватить всю мощь их гения, осознать глубинные истоки созданных ими полотен. Да разве слыхивал он раньше, скажем, об опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римского-Корсакова? Одно название чего стоит. Вот они, истинные картины народной жизни, вот она, правда жизни! А как точно определяли композиторы свое творческое кредо в жизни! Прочитал у Мусоргского – все вдруг словно молнией озарилось: «Жизнь, где бы ни сказалась, правда, как бы ни была солона… вот моя закваска, вот чего хочу и вот в чем боялся бы промахнуться». «Такая музыка, – размышлял про себя Василий, – сближает людей, роднит их, делает близкими по духу». Только теперь он начинал понимать, что такое замысел композитора и идея произведения, как достигается мелодичность рисунка, как используются богатейшие лады – старинные, народные. Поражался, с каким совершенством владели классики инструментальным и вокальным письмом.
Изо дня в день: полуночные просиживания над книгами, наутро работа в полку, потом занятия в училище. Жизнь, когда в сутках не хватает часа, а в неделе – дня. Василий ни на что не сетует. Лишь на собственные опусы маловато остается времени. Да вот инструмента нет, фортепиано. Не на чем заниматься. Но это поправимо, денег они с женой подкопили. Ольга Алексеевна понимала, что хороший инструмент становится предметом первой необходимости в доме, и тайком уже вела переговоры с владельцами.
Много верст исходила по городу, много домов обошла. А ходить ей становилось все тяжелее. Агапкины ожидали ребенка. Наконец удалось в одном из купеческих домов высмотреть и сговориться по сносной цене о приобретении старого рояля. Инструмент был хоть и подержанный, но в хорошем состоянии.
В доме был большой праздник. Когда Василий сел за рояль в своей комнате, радость его была неописуема. Он никогда в своей жизни не играл на фортепиано с более красивым тоном. Даже Федор Михайлович Кадичев заглянул к Агапкиным полюбопытствовать на приобретенное сокровище и, пробежав по клавишам, просиял: «Как звучит! Действительно, отличный рояль».
В доме назревала еще одна радость – появление нового члена семьи. К этому событию Василий готовился давно, с трепетом и гордостью. Но радости не суждено было свершиться. Ребенок родился мертвым. Сколько дней и ночей безутешных рыданий, сколько долгих и тягостных минут отчаянья! Казалось бы, жизнь начинала налаживаться. А вот горе обрушилось с той стороны, откуда его не ждали.
Василий уходил из дома, бродил по центру города, сворачивал с главных улиц в переулки. Роскошные особняки сменялись старыми почерневшими домами. Но он шел, не замечая ничего вокруг. Моросил игольчатый и стылый дождь. Желтые листья, подхваченные неожиданным и резким порывом ветра, с размаху впечатывались в черноту дороги. Деревья, покачиваясь, издавали скрип, похожий на стоны плачущих детей…
«Прощание Славянки»
Шел 1912 г. Жизнь текла без перемен. Но вот однажды осенним октябрьским утром Василий прочел в газетах о событиях, которые разыгрались на Балканах. Глаза лихорадочно выхватывали строчки. Балканы в крови. Балканы в пламени. Кровь орошает православные земли.
С утра до ночи Василий следил за новостями с Балкан. Болгария, Сербия, Греция и Черногория начали войну за освобождение Македонии от османского ига и окончательного изгнания турок с Балканского полуострова. Сердце сжималось от боли при одной мысли о жертвах. Свежа была собственная рана, но кровь, проливаемая братьями-славянами, заслонила личные беды, взывала к человечности и состраданию.
Разгоравшаяся на Балканах война вызвала в России волну самого широкого сочувствия к славянскому делу. Газеты пестрели воззваниями, сводками. По Варшавской железной дороге из Петербурга и Москвы, из других городов выезжали добровольцы, отряды сестер милосердия. На фронт ехали женщины. Они отправлялись в пекло, оставляя дом, землю свою, детей и любимых. Какое бремя страданий они приняли на себя! Помогали сиротам, на поле брани спасали раненых бойцов.
Василия потрясли сведения об участии в войне женщин. Он преклонялся перед их подвигом. Особенно поразил его факт, описанный в «Санкт-Петербургских ведомостях» за октябрь 1912 г. Василий сжал газету, да так и стоял с ней, не выпуская из рук. Там говорилось о том, как молодая девушка из Белграда Софья Йованович простым солдатом ушла на фронт и отважно сражалась в боях наряду с мужчинами. Отчаянно бесстрашная патриотка.
Горьковатый привкус пороха ощущался во рту. И здесь, в далеком Тамбове, стоны раненых и безутешный плач детей стоял в ушах. Ночи напролет Василий не смыкал глаз. У него разрывалось сердце от мучивших его дум. А думал он и о той простой сербской девушке, и о сестрах милосердия, и об оставшихся вдовах, матерях, невестах. Что он может сделать для них? Чем помочь? Ведь это общая беда, общее дело. Судьба единоверных славянских народов – и в сердце его и в помыслах. По первому же зову он как солдат встанет в строй.
Одна за другой перед его внутренним взором проходили картины проводов на фронт – разлука, призывный гудок паровоза, серые грубые шинели, бесконечный перрон… А впереди дым пожарищ, сироты, вдовы. Но на дело воины идут праведное, справедливое. Значит, все народ вынесет, все выдюжит, выстоит и победит.
Василий садился за рояль, брал аккорды. Тишайшее пианиссимо вдруг взрывалось громогласным форте. Звуки переполняли его, рвались наружу. Записывал быстро на обрывках бумаги. Словно живой, перед ним возник образ простой славянской женщины. Взгляд ее больших голубых глаз, таких близких и родных, был полон слез, но не слез отчаянья и безысходности, а светлых слез надежды. Она смотрела куда-то вдаль, и виделся ей любимый ее солдат, быть может, идущий в свою последнюю атаку. И не было такой силы, которая могла бы одолеть ее волю, ее веру в жизнь, в торжество добра. Это сама мать-отчизна провожала на битву и верно ждала своих сыновей.
В те далекие октябрьские дни 1912 г. 28-летний музыкант впервые осознанно и с такой силой проникся высокими патриотическими чувствами. И родили они гимн великому человеческому состраданию к боли.
Неизвестно, долго ли создавалось произведение, да это и не столь важно. Можно предположить, что процесс сочинения измерялся часами, но такими, за которыми стояла вся жизнь Василия Агапкина, история его рода.
Создан был марш, назывался он «Прощание славянки» и посвящался всем славянским женщинам…
Долгий период тоскливой пасмурной
