не причинила зла вашей матери. Вы молоды, и многого не разумеете. В жизни всё очень непросто…
В голосе её на миг зазвучала пронзительная тоска.
— Часто родители совершают браки своих детей ради связей, амбиций, ради приданого, титула, положения в свете. Им безынтересно, хотят ли те вступать в такой брак. Если ваш отец не любил вашу матушку, это не оттого, что он бездушный или порочный, просто его родители всё решили за него. И если бы князю не встретилась я, он полюбил бы другую женщину. Поверьте, я ничем не поощряла чувств Андрея Львовича.
Мария Платоновна замолчала, и Филиппу показалось, что она пытается сдержать слёзы.
— Вы его любите? — Прикосновение пальцев, отчего-то совершенно ледяных, нервировало, но он не решался отнять руку.
— Люблю. Он и теперь красив, а десять лет назад, когда мы встретились, он показался мне царевичем из нянюшкиной сказки. И потом, меня ведь тоже никто не спрашивал, хочу ли я замуж. Меня просто выдали за первого, кто за меня посватался, и им оказался ваш отец.
Тишина библиотеки, только что такая уютная, вдруг навалилась мягкой и душной тяжестью, как подушка в руках душителя. И когда голос княгини зазвучал вновь, Филипп почувствовал облегчение.
— Вы не представляете, что такое была наша семья. Родители владели худой деревенькой из трёх изб и десятком дворовых, а детей у них было шестеро, из коих пятеро — дочери. Мы ели то же, что наши крепостные, иногда не досыта, спали по трое на одной кровати, на заплатанных простынях. Маменька в юности жила воспитанницей в семье Ромодановских. По сути, прислугой при их дочери, Екатерине Ивановне. Поэтому нас милости ради иногда звали на балы.
По мере рассказа тон её делался всё жёстче.
— Выезжали мы по одной, ведь у нас на всех было только одно приличное платье. Обычно брали кого-то из старших сестёр. Обеим перевалило за двадцать, и надежды выдать их замуж уже почти не оставалось. Сёстры были толстушками, и платье шили по самой крупной из нас, на мне оно висело, как на ярмарочном шесте.
В голосе княгини послышалось ожесточение, словно она вспомнила старую, так и не отболевшую обиду.
— Светские щеголихи над нами откровенно потешались, ведь все замечали, что мы надеваем одни и те же уборы. Когда родители поняли, что Андрей Львович влюблён, они сказали, что выдадут меня только когда пристроят старших сестёр. Это казалось невозможным: мало того что все мы были бесприданницами, так обе сестрицы ещё и страшны, как чума с проказой. И Андрей Львович совершил невозможное: дал им приданое и нашёл женихов.
Она всхлипнула. В темноте Филипп не видел её лица, но слышал звеневшие в голосе слёзы.
— Если мы с вами начнём враждовать, это убьёт Андрея Львовича. — Голос вдруг стал тусклым, словно она сильно устала. — Он очень трудно переживает смерть детей. Почему-то взял себе в голову, что это его вина.
— Отчего умерли ваши дети?
— Они рождались слабыми. — Она судорожно вздохнула. — И Андрей Львович решил, будто это Бог наказывает его за былые грехи. Знаете: грехи отцов падут на головы детей их… — Она отпустила руку Филиппа, и он ощутил невольное облегчение. — Он не желает больше иметь детей и беспрестанно твердит, что скоро умрёт и я смогу устроить свою жизнь с молодым мужем. Он потерял интерес ко всему и тает на глазах. Если бы родился ещё ребёнок, он воспрянул бы духом, но он решил, что детей больше не будет, и тихо гаснет, как свеча.
Княгиня вдруг разрыдалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Привычный сонм чувств — обида, боль, ревность и тоска, внезапно отступил, и Филипп увидел рядом с собой молодую, милую и не слишком счастливую женщину. Он осторожно обнял её за плечи, аккуратно гладя по волосам, как ребёнка.
Когда рыдания стихли, он сказал мягко:
— Не тревожьтесь, сударыня. Вы можете считать меня своим другом, если вам угодно. Я не собираюсь враждовать с вами.
* * *
Всё утро Филипп метался между чувством долга, твердившим, что он должен немедленно возвращаться к Алексею, и новым, названия которому не знал. Это, последнее, вслух убеждало заняться поисками Чихачова в Галерной гавани, говорило, что было бы неплохо разузнать хоть что-то о Фёдоре Ладыженском, а шёпотом добавляло, что на балу у Миниха наверняка будут Тормасовы…
К завтраку Филипп вышел последним. Отец и Мария Платоновна уже заканчивали трапезу. Мачеха бросила на него быстрый и, как показалось, тревожный взгляд, и вернулась к прерванному разговору. Кажется, речь шла о полученном утром письме.
— Анастасия Николаевна интересуется, будем ли мы в четверг у Минихов. — Княгиня налила себе сливок в серебряную кофейную чашечку.
— Думаю, дорогая, это лишь повод, чтобы написать тебе, — улыбнулся князь и, обернувшись к Филиппу, пояснил: — Госпожа Суворцева в курсе всех дел, интриг и сплетен. Иной мне кажется, что по её сказкам куранты составляют. Что ещё она пишет? 28
— В свете обсуждают девиц Тормасовых, большинство видело их вчера впервые.
— И как же их нашли наши кумушки? — усмехнулся отец, а Филипп, потянувшийся за молочником, неловко коснулся горячего кофейника. Рука дрогнула, и на вышитой скатерти расплылось молочное пятно.
— Все сошлись, что девочки прелестны, да к тому же завидные невесты. Я чаю, на завтрашнем балу вокруг них будет виться рой кавалеров. А вы, мой друг? Как вы их находите? Не правда ли, милы?
— Милы, — подтвердил отец с улыбкой. — Да только нелегко, поди, им живётся. Больно уж сурова маменька. Я порой думаю, что не всякой женщине надобно иметь дочерей. Графине Тормасовой больше пришлись бы сыновья… — Он хмыкнул. — Вообрази, Маша: Евдокия Фёдоровна наняла им какого-то учёного червя, который школит барышень — учит математике, истории, географии и даже, прости господи, астрономии! Я, конечно, не ретроград и не ратую за то, чтобы всех дам сызнова запереть в теремах, но к чему засорять прелестные головки тем, что никогда девицам не пригодится? Ладно бы танцы да языки — это вещи для дамского ума весьма полезные, но астрономия! Ведь женская голова устроена иначе, она просто не в состоянии вмещать такие мудрёные материи! Ну, да ладно… что там ещё любопытного у Анастасии Николаевны?
— В Петербург возвратился принц Антон. Поговаривают, что, наконец, сыграют свадьбу.
— И то дело, — согласился отец, — седьмой год в женихах. Уж, поди, и забыл, зачем в Россию приехал. Что ещё?
— Пишет, что князь Антиох Дмитриевич теперь послом в Париже.
— Ну сие давно не новость. Антиох в Париже уж скоро год. За такого посла, как князь Кантемир, перед Европами стыдно не будет, — одобрил отец. — С тех пор как государь Пётр Алексеич хотел просватать Людовика
