чихают от пыли.
— Не отвлекайся, сыщик, — строго сказала я, ощущая, как легкий трепет смешивается с азартом. — Наше сокровище здесь. Ищем любые бумаги. Книги, свитки, записки на клочках пергамента. Все, что пахнет знанием, а не плесенью.
Глава 22
Дневник
Мы принялись за работу, подняв такие тучи пыли, что через пару минут все стали похожи на призрачных мельников. Казалось, подлая паутинка повисла даже на ресницах. Аленка, ловкая как обезьянка, взобралась на верхние полки, сметая оттуда комья пыли размером с голову Бестии. Кир с важным видом главного инспектора тыкал палкой в каждый темный угол и щель, пока оттуда с возмущенным писком не выскочила целая мышиная семья, приведя его в неописуемый восторг.
— Шпионы! — завопил он. — Они уносили рецепты в свои норы! В атаку!
А я в это время пыталась открыть массивный дубовый сундук, стоявший в углу под запыленным окном. Замок, покрытый бурыми подтеками ржавчины, не поддавался, словно ревностно хранил наши семейные секреты, доверенные ему бароном Дэем.
— Кажется, нашел! — вдруг крикнул брат, вытаскивая из-под груды сломанных весов потрепанный кожаный фолиант. — Здесь нарисованы какие-то цветы и цифры! — сообщил он, раскрыв его. — И пахнет… пахнет бабушкиным сундуком и чем-то горьким! — сморщил нос громко чихнул.
— Будь здоров, — пожелала, взяы находку из детских рук.
Дневник отца! Я с трепетом стерла пыль с обложки и открыла его. Страницы были испещрены его размашистым, энергичным, знакомым до слез почерком. Это были не просто рецепты. Это была хроника его одержимости, любви к делу всей жизни.
«Попытка № 47: добавление экстракта папоротника… мыло приобрело стойкий аромат лесной гнили. Клиенты сбегали, зажимая носы. Итог: провал».
«Попытка № 81: настой иван-чая… цвет приятный, солнечный, но пенится хуже старой квашеной капусты. Запах сена не оправдывает слабости пены».
Я листала страницу за страницей, и мое сердце сжималось от смеси гордости, нежности и грусти. Папа не пожелал слепо копировать модные в то время столичные образцы, что были на пике популярности. Вместо этого он экспериментировал с местными травами, с тем, что щедро дарила наша земля, пытаясь создать что-то уникальное, со своей душой. Отец искал сердце нашей земли, чтобы заключить ее в кусок душистого мыла.
И вот, почти в самом конце, когда чернила на страницах стали как будто бледнее, а почерк более нервным, скачущим, я нашла ее. Последнюю, незавершенную запись.
«Смесь № 172: Основа — оливковое и конопляное масло. Добавки: отвар чабреца для антисептического эффекта, настой коры дуба для крепости ткани и кожи. Главный секрет — несколько капель эфирного масла дикой мяты, что растет только на Лисьей горке, на солнечных склонах у ручья. Аромат бодрящий, свежий, с легкой горьковатой ноткой, как утренний ветер после грозы. НЕ ЗАВЕРШЕНО. Нужно подобрать точные пропорции мятного масла, иначе его резкость перебьет все остальное. Джардар требует отчеты, времени нет…»
Я замерла, вглядываясь в пожелтевшую страницу, в это многоточие, ставшее символом прерванной мечты.
«Дикая мята с Лисьей горки…» Та самая гора, с которой, по словам Агафьи, была та самая картошка, которую принес нам сосед. Его территория. Владения того, кто смотрел на меня с таким презрением.
В этот момент нашу штаб-квартиру посетил вихрь из белого меха и безграничного любопытства. Бестия, привлеченная возней и новыми, дразнящими запахами, влетела в мыловарню, как маленький ураган. Ее изумлению не было предела. Она с подозрением обнюхала перевернутый котел, затем, решив, что это ее новая лежанка, запрыгнула в него и устроилась там, свернувшись тугой плюшкой, с видом полководца, занявшего вражескую крепость.
Потом ее внимание привлекла банка с засохшими, но все еще яркими лепестками календулы. Один неосторожный удар лапой — и золотистый дождь осыпал ее с головы до хвоста.
Мы смотрели, как она, фыркая и трясясь, пытается стряхнуть с себя прилипшие лепестки, и не могли не смеяться. Она напоминала раздраженную нимфу, осыпанную цветочным конфетти после слишком бурного праздника.
— Ну что ж, — сказала я, закрывая дневник с таким чувством, будто держала в руках не просто книгу, а завещание и карту сокровищ одновременно, и глядя на своих верных помощников, украшенных паутиной и пылью, и на кошку, превратившуюся в произведение искусства. — Формула есть. Правда, незавершенная. И ключевой ингредиент растет на землях нашего любимого соседа, который, кажется, ненавидит саму идею моего присутствия здесь.
Кир решительно подбоченился.
— Значит, идем на разведку! Я проберусь, как ночной вор! Вызнаю все про эту мяту!
— Только попробуй, — тут же отрезала Аленка, хватаясь за свою рогатку. — Лис тебя за уши к ближайшей сосне прибьет, и будешь ты там висеть в назидание другим пронырам. С ним нужно договариваться. Или воровать очень-очень тихо, чтобы он и не узнал никогда.
— И не думайте! — предупредила строго. — Воровать — это очень плохо. Нельзя так делать, ни в коем случае. Поняли?
Я посмотрела на дневник, потом на залитый солнцем двор, где кипела жизнь, которую мы сами создавали, и на Бестию, которая, наконец, смирилась со своим цветочным нарядом и начала вылизывать лапу с царственным видом. У меня было чувство, что наша мыльная опера, полная тайн, надежд и абсурда, только начинается. И следующий акт обещал быть особенно… ароматным. И совершенно непредсказуемым!
Глава 23
Парфюмер Отто
Солнце в тот день светило как-то по-особенному — нежно и золотисто, будто само небо одобряло мое начинание, омытое слезами и потом последних недель.
Я тщательно с почти религиозным трепетом упаковала в плетеную корзинку несколько брусочков старого мыла, чудом уцелевших в потаенных уголках отцовских сундуков, и, как святыню, завернула в мягкую льняную ткань дневник с его формулами.
Поездка в город к парфюмеру Отто, последнему из старой гвардии поставщиков отца, казалась мне путешествием в неведомое, полное трепетных надежд и смертельного страха очередного разочарования.
— Не уроните, миледи, и не дайте себя обмануть городским торгашам, — напутствовал меня Гораций, с любовью поправляя сбрую на нашей единственной, немного облезлой лошадке Молли, которая флегматично жевала свой овес, словно размышляя о бренности бытия и глупости двуногих, вечно куда-то спешащих.
— Я буду охранять! — важно заявил Кир, успевший за утро испачкаться в чем-то зеленом, липком и подозрительно пахнущем, но сиявший от гордости, как будто ему доверили казну всей империи.
— А я — следить, чтобы он никуда не вляпался и не попытался обменять ваше мыло на конфеты, — добавила Аленка, дергая его за рукав. Ее черные косы развевались на ветру, а глаза смеялись — в них плясали озорные чертики, предвкушающие приключение.
Даже Бестия удостоила наше предприятие снисходительным вниманием. Она,
