развернулся и, ломая кусты, с тем же свирепым визгом скрылся в чаще.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я стояла, дрожа, не в силах пошевелиться. Лис повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но взгляд — ясным и сосредоточенным.
— Целá? — голос был хриплым.
Я смогла лишь кивнуть, судорожно глотая воздух. Потом мой взгляд упал на его плечо. Кровь обильно проступала сквозь разорванную ткань и уже заструилась по руке.
— Вы ранены!
— Пустяк, — отмахнулся он, но я уже подбежала к нему.
— Пустяк? Да вы истекаете кровью!
Не думая, сорвала с подола своего платья длинную полосу чистой ткани. Мои пальцы дрожали, когда я прижимала ее к его горячей ране. Он не сопротивлялся, стоял неподвижно, и я чувствовала под пальцами жар его кожи, твердую мускулатуру плеча. Так близко я к нему еще не была. Он пах солнцем, лесом, мятой и чем-то еще, сугубо мужским, диким, тревожащим и сладко манящим.
Глава 26
Эльфийские ушки
— Спасибо, — прошептала, наконец подняв на него глаза. — Вы… вы могли бы просто отпрыгнуть. Спасти себя.
Он смотрел на меня с таким странным выражением — смесью боли, недоумения и чего-то нежного, беззащитного, чего раньше в нем не видела.
— И оставить тебя на растерзание этому борову? — попытался улыбнуться, но получилось скорее гримасп, исказившая его лицо. — Не в моих правилах, графинюшка. Совсем не в моих правилах.
Я завязывала повязку, и наши пальцы ненадолго встретились — его, грубые и исчерченные мелкими шрамами, и мои, еще не утратившие последние следы столичной ухоженности. И между ними проскочила искра — не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая, сухая и жгучая. Мы оба вздрогнули и отшатнулись, будто обожженные, словно это простое прикосновение было опаснее клыка разъяренного кабана.
Взгляд Лиса, всегда такой уверенный и насмешливый, потемнел, стал глубоким и непроницаемым, как ночное небо над самыми дикими горами. И в его глубине я прочитала ту же растерянность, то же смятение, что бушевало и во мне. Та самая стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами с первого дня, не рухнула, нет. Но она дала первую, зияющую трещину. И сквозь нее, обжигая и ослепляя, пробивалось что-то новое, хрупкое, пугающее и до невозможности прекрасное.
— Пойдем, — тихо, почти шепотом сказал он, первым прерывая это оглушительное, многозначительное молчание. — Пока другие кабаны не пришли выручать товарища. Или пока мы тут сами не наломали дров.
Мы шли обратно по лесу, и рана на его плече была самой незначительной вещью на свете по сравнению с той тихой революцией, что произошла у нас в душах. А когда мы вышли на опушку, и солнце, что уже клонилось к закату, ослепительно ударило в глаза, я поняла, что боюсь оглянуться назад не потому, что там остался кабан, а потому, что не хочу, чтобы этот странный, трудный и внезапно прекрасный день заканчивался.
В Заречье наступила та редкая, драгоценная пора, когда ежедневный, выматывающий труд приносил видимые плоды. Двор замка уже не напоминал непролазные джунгли, а стал походить на ухоженный, хоть и бедный, парк, где на расчищенных клумбах уже зеленели первые посадки. Из окон больше не зияла зловещая пустота — мастер Абель со своими юными помощниками вставили туда сначала промасленную бумагу, а потом, к нашему общему ликованию, и первые настоящие стекла, которые сияли на солнце, как слезы радости.
Мы с Лисом, точнее, моя скромная персона и его необъятные познания в травах, продолжали наши мирные бои на мыльном фронте. Теперь мы встречались не только на опушке, но и в старой сыроварне, которую я приспособила под лабораторию. Воздух там пах теперь не плесенью, а чабрецом, мятой и чем-то неуловимо-сладким — надеждой, наверное.
Лис, к моему величайшему изумлению, оказался не только диким знахарем, но и прирожденным инженером. Он одним взглядом определил, как переделать засорившийся дымоход в сушилке для трав, и сделал это своими руками, молча и с такой врожденной ловкостью, что я могла смотреть на него часами. Его рана на плече затянулась, оставив лишь розоватый шрам, который я, если бы смела, назвала бы знаком отваги.
А в это время наше младшее неукротимое поколение вовсю осваивало окрестности. Кир и Аленка, став неразлучными, как две половинки одного орешка, объявили себя «Хранителями Тайных Троп и Заброшенных уголков». Их главным подвигом стало обнаружение Старого Вяза — дерева такого возраста и величины, что, казалось, оно помнило еще первых Дэйев. Они устроили там штаб, украсив ветки ленточками из пестрой холстины. Бестия, оценив их старания, устроила себе «наблюдательный пункт» на самой толстой ветке и с высоты взирала на их игры с видом снисходительного божества.
Она вообще чувствовала себя полноправной хозяйкой. Ее любимым развлечением стало в самый разгар работ внезапно повалиться на спину прямо на только что подметенной дорожке, и, сладко потягиваясь и мурлыча, требовать, чтобы ее немедленно чесали за ушком. И что удивительнее всего, самые суровые и молчаливые мужики неизменно останавливались, проходя мимо, ухмылялись в бороды и, присаживаясь на корточки, почесывали ее, бормоча: «Ну ты, пушистая сударыня, даешь! Ну, почешем тебя, царица…»
Идиллию, ту самую, зыбкую и драгоценную, нарушил знакомый и всегда зловещий скрип колес по щебню. На деревенскую площадь, подняв тучи золотистой пыли, въехала пестрая, видавшая виды повозка странствующего торговца. Это было событие, равное по масштабу большому празднику! Со всех дворов сбежались женщины с корзинами, с визгом неслись дети, а за ними неспешно, с видом полного безразличия, подтянулись и мужчины, пряча любопытство в глубине глаз.
Мы с Лисом как раз несли большую плетеную корзину, доверху набитую свежими травами, в нашу лабораторию и оказались на площади в самый разгар раздачи гостинцев и, что было куда важнее, свежих сплетен. Торговец, краснолицый и невероятно говорливый, раздавал детям леденцы, а взрослым — пищу для ума и пересудов.
— А в столице-то, драма! — вещал он, поправляя свой засаленный картуз. — Ваш бывший, миледи, тот самый дракон… Ох, и влетело же ему!
Я замерла, чувствуя, как Лис насторажился рядом, словно волк, уловивший знакомый враждебный запах.
— Говорят, герцогская-то дочка родила де Рагдару дочку, — торговец понизил голос, делая драматическую паузу. — А дитятко-то… с эльфийскими ушками! Да-да, не смейтесь, острые такие, к верху торчат! Опозорила муженька на все четыре стороны света — он щас главное посмешище столицы. Вот не свезло мужику, так не свезло!
Глава 27
Лучший аромат
По толпе прошел вздох изумления. Кто-то ахнул, кто-то злорадно расхохотался. Лис
