включая Кира и Аленку, свалившихся без задних ног в углу на общем матрасе, уставшие от дневного веселья и впечатлений.
Я сидела у окна в своей комнате, глядя на серебряный диск луны, плывущий в бездонном бархате неба, и слушая, как поскрипывают старые балки, будто замок, насытившись событиями, тихо мурлыкал, как сытый кот, баюкая новых жителей.
И вдруг это умиротворяющее, убаюкивающее мурлыканье сменилось другим звуком — тревожным, сухим, зловещим потрескиванием. Пахнуло дымом. Не уютным дымком камина, а едким, угрожающим, удушливым запахомгорящего дерева и трав.
Сердце не упало — оно просто остановилось. Я бросилась к окну, и ледяная рука сжала мне горло. Из-за крыши мыловарни, что стояла поодаль, в чистое ночное небо поднимался не просто дымок, а багровеющий от ярости пламени столб. Огонь!
Я не помню, как выбежала в коридор, сбивая с ног попавшийся табурет. Двери уже с грохотом распахивались, люди выскакивали с испуганными, заспанными лицами, в чем попало. Первым, кого я увидела в этом хаосе, был Лис. Он был уже на ногах, безрубашечный, с одних штанах, волосы всклокочены, но взгляд его был абсолютно ясным, холодным и собранным, как у волка, почуявшего опасность.
— Мыловарня! Сарай! — крикнул коротко, отрубая, и мы, не сговариваясь, как будто были связаны одной веревкой, бросились туда, навстречу багровому зареву.
Картина, открывшаяся нам, была жуткой, почти апокалиптической. Горел тот самый сарайчик, где мы хранили часть наших драгоценных запасов трав и готовой продукции. Огонь, весело и пляшуще, уже облизывал сухие, пропитанные эфирными маслами стены, жадно перекидываясь с них на крышу и пытаясь дотянуться языками до основной каменной постройки.
— Ведрами! Из колодца! Цепочку! — скомандовал Лис, и его голос, низкий, властный и не допускающий возражений, прорезал панику и придал всем растерянным душам уверенности.
Мы выстроились в живую, беспрерывную цепь от колодца до пляшущего ада пожара. Ведра с ледяной водой передавались из рук в руки. Я работала наравне со всеми, обжигая ладони о жесть ведер, чувствуя, как едкий, травяной дым щиплет глаза и забивается в легкие. Но я видела, как Лис, пренебрегая всякой опасностью, подбегал к самому огню, выхватывая из-под обрушивающихся балок тюки с еще не тронутыми пламенем травами.
В какой-то момент, самый отчаянный, нам показалось, что мы проигрываем. Огонь подбирался к бочке с маслом для основы. И тогда Лис, не говоря ни слова, схватил огромный, грубый кусок брезента, намочил его в бочке с водой и, набросив на плечи, как плащ гладиатора, бросился внутрь горящего сарая, в самое пекло.
— Лис! — закричала я, и мое сердце не просто ушло в пятки, а выпрыгнуло из груди и покатилось куда-то в темноту.
Но через мгновение, показавшееся вечностью, он выскочил оттуда, задымленный, с опаленными ресницами и бровями, с лицом, почерневшим от сажи, но таща за собой, как величайшую добычу, тот самый тюк с нашей драгоценной, единственной в своем роде, мятой с Лисьей горки.
Мы тут же облили его водой с ног до головы, и он стоял, тяжело и хрипло дыша, опираясь на колени, а я, не помня себя от счастья, что он жив, схватила его за руку, сжимая ее в своих, убеждаясь, что он цел, что он здесь, что мы вместе, и мы еще поборемся!
Благодаря общим, отчаянным усилиям, огонь удалось сбить, залить, задавить грязью и собственным потом. Сарай выгорел дотла, оставив после себя лишь почерневший, дымящийся остов, но основную каменную мыловарню и большую часть наших драгоценных запасов все же удалось спасти. Мы стояли, почерневшие, мокрые до нитки и смертельно уставшие, глядя на это дымящееся пепелище, в котором сгорели не только доски и травы, но и та хрупкая, наивная идиллия, что начала было складываться. Ей пришел бесславный конец.
— Это не случайность, — тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приговор, сказал Лис.
Глава 29
Игра всерьез
Его закопченное лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из угля. Он указал ботинком на несколько разбросанных у уцелевшей стены бутылок из-под дешевого кваса с остатками какой-то маслянистой жидкости, от которой даже сквозь запах гари явственно тянуло вонючим духом горючего.
— Это не искра из трубы. Это поджог. Чей-то умысел.
Тишина, наступившая после его слов, повисла над нами тяжелым, влажным и гнетущим покрывалом. Кто-то сознательно, злонамеренно хотел нам навредить. Кто-то, кто знал о нашем успехе, о наших планах и либо испугался их, либо возненавидел.
Я медленно обвела взглядом происходящее: обугленные, еще теплые бревна, вывороченные, почерневшие балки, и на этом фоне — испачканные сажей, усталые, но живые и не сломленные лица моих людей. На Горация, который, невзирая на возраст и одышку, до последнего таскал тяжеленные ведра. На Аленку и Кира, которые, проснувшись от гама, не расплакались, а, схватив маленькие кувшины, помогали носить воду, их испуганные, но решительные глазенки блестели в отблесках пожара. И на Лиса, который стоял рядом, его плечо снова было в сантиметре от моего, но на этот раз не от мимолетной, трепетной близости, а от суровой, воинственной необходимости быть вместе, плечом к плечу, перед лицом общей, осязаемой беды.
— Ничего, — сказала я, и голос мой, охрипший от дыма, прозвучал тверже и увереннее, чем я сама ожидала. — Сарай мы отстроим. Новый, еще лучше. Травы соберем новые, они не перевелись. А вот желание бороться, желание жить и побеждать, которое зажглось в наших сердцах, — уж это у нас никто не отнимет. Никогда.
И впервые за этот долгий, страшный, изматывающий и в чем-то все же победоносный вечер Лис улыбнулся. Не своей обычной, кривой усмешкой, а широкой, открытой, по-настоящему светлой улыбкой, которая озарила его закопченное, усталое лицо, прочертив белые полосы на щеках и высветив ту самую, скрытую обычно, беззащитность в уголках глаз.
— Ну что, графинюшка, — сказал он мне, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки вызова, но теперь беззлобного, почти товарищеского, — похоже, наша тихая мыльная сказка перерастает в нечто более серьезное.
— А я, мой дорогой дикарь, — парировала в ответ, — всегда играю всерьез.
И в ту же самую секунду, словно по мановению волшебной палочки, из-за угла вынырнула Бестия. Ее некогда белоснежная шубка была вся в саже и пепле, один роскошный ус с левой стороны был подпален и торчал забавно в сторону, а взгляд ее зеленых глаз выражал крайнюю степень кошачьего негодования.
Она громко, требовательно и с упреком мяукнула, явно давая понять, что пора бы уже прекратить это ночное, дымное и абсолютно бессмысленное с ее точки зрения безумие и заняться, наконец, более
