без дорожки и столиком для писем слева, из этой темной прихожей доносился жаркий запах тушеной репы. Сильные волны запаха и темная передняя слились с радостью Ф. Джэсмин, и, взглянув на женщину, она поняла, что любит ее, хотя не знала даже ее имени.
Женщина не возражала и ни о чем не спорила. Она вообще ничего не говорила. Только в самом конце, когда Ф. Джэсмин повернулась, собираясь уйти, женщина сказала:
— Подумать только.
Но Ф. Джэсмин уже спешила дальше, и ноги ее бодро шагали под веселый марш, звучавший в ее ушах.
В квартале тенистых летних газонов она свернула в переулок и увидела рабочих, которые ремонтировали дорогу. В воздухе гудело шумное возбуждение, остро пахло горячим асфальтом и гравием, натужно ревел каток. Ф. Джэсмин решила поделиться своими планами с водителем катка. Она бежала рядом с ним, откинув голову назад, чтобы видеть его загорелое лицо, и ей пришлось прижать к губам руки рупором, чтобы ее лучше было слышно. Но все равно осталось неясно, понял он ее или нет, потому что, когда она остановилась, он засмеялся и что-то крикнул, но что, она не разобрала. Здесь, в суете и гаме, Ф. Джэсмин отчетливее всего увидела призрак прежней Фрэнки, которая наблюдала за суматохой, жуя кусок смолы, ждала полдня, когда рабочие откроют судки с обедом. Недалеко от того места, где шла работа, стоял большой красивый мотоцикл; перед тем как уйти, Ф. Джэсмин с восторгом осмотрела его, потом поплевала на широкое кожаное сиденье и осторожно потерла его кулаком, чтобы оно заблестело. Она находилась в хорошем районе, почти в пригороде, где на мощеных площадках у новеньких кирпичных особняков стояли машины, а вдоль тротуаров тянулись цветочные клумбы. Но чем лучше район, тем меньше там людей на улице, и Ф. Джэсмин пошла назад, к центру. Солнце так жгло ей голову, будто на макушку ей положили кусок раскаленного железа, рубашка прилипла к телу, и даже платье из кисеи кое-где промокло от пота и тоже прилипло к коже. Бодрый марш перешел в мечтательную песню скрипки, и она пошла медленнее. Под эту музыку Ф. Джэсмин прошла через весь город — за главную улицу и фабрику, туда, где протянулись серые кривые улочки заводских кварталов, потому что там, среди удушливой пыли и унылых серых лачуг, можно было найти новых слушателей и рассказать им о свадьбе.
Пока она шла, в ее ушах порой начинал звучать негромкий разговор. Это был голос Беренис, которая говорила, узнав, как Ф. Джэсмин провела все утро: «Значит, ты просто слонялась по улицам и заговаривала с незнакомыми людьми? В жизни не слышала ничего подобного!» Вот что говорила Беренис, но Ф. Джэсмин обращала внимание на ее слова не больше, чем на жужжание мухи.
Пройдя унылые кривые улочки заводского района, Ф. Джэсмин пересекла невидимую границу между Шугарвиллом и городом белых. Здесь тянулись такие же лачуги, как и в заводском районе, но большие деревья бросали на землю густую тень, а на крыльце многих домов стояли цветочные горшки с прохладными папоротниками. Ф. Джэсмин хорошо знала эту часть города, и она узнавала переулки, которые видела давно и в разные времена года: бледным ледяным зимним утром, когда казалось, что даже оранжевое пламя под черными железными баками, в которых прачки кипятили белье, дрожит от холода, или в ветреные осенние вечера.
Солнце светило так ярко, что от него кружилась голова; она встречала людей, говорила с ними, одних она знала в лицо и знала, как их зовут, другие были ей незнакомы. Каждый раз, когда она рассказывала про свадьбу, ее планы становились все более конкретными, и наконец определились все детали, так что больше Ф. Джэсмин ничего не меняла в своем рассказе. К половине двенадцатого она очень устала, и даже музыка в ее ушах звучала еле слышно, как будто тоже измучилась; потребность, чтобы окружающие узнали ее настоящее «я», на некоторое время была удовлетворена, и она вернулась туда, откуда началась ее прогулка — на главную улицу, где поблескивающие тротуары жгли ступни, белым светом сияло солнце и людей было очень мало.
Всякий раз, бывая в городе, она проходила мимо отцовского магазина. Магазин этот находился в том же квартале, что и «Синяя луна», но через два дома от главной улицы и в более фешенебельном месте. Внутри было тесно, а на витрине красовались бархатные коробочки с драгоценными камнями. У витрины отец и поставил свой стол; с улицы можно было видеть, как он работает, склонившись над крошечными часами, и его большие загорелые руки порхают над ними, как бабочки. Сразу было ясно, что ее отец — человек в городе известный; все здесь знали его в лицо и по имени, но он этим не гордился и даже не смотрел на тех, кто останавливался у витрины и глазел на него. Однако в это утро он не сидел у стола, а стоял за прилавком, спуская закатанные рукава рубашки, как будто собирался надеть пиджак и выйти на улицу.
В длинной стеклянной витрине сверкали бриллианты, часы и столовое серебро, пахло бензином для чистки часов. Отец вытер указательным пальцем пот с верхней губы и озабоченно почесал нос.
— Где ты была все утро? Беренис звонила два раза, спрашивала тебя.
— Гуляла по городу, — ответила она.
Но отец не слушал.
— Я ухожу к тете Пет, — сказал он. — Она получила сегодня грустное известие.
— Какое? — спросила Ф. Джэсмин.
— Умер дядя Чарлз.
Джон Генри Уэст приходился дяде Чарлзу внучатым племянником, и хотя Ф. Джэсмин была двоюродной сестрой Джона Генри, она не состояла в кровном родстве с дядей Чарлзом. Он жил в тридцати четырех километрах от города по дороге в Ренфро, в деревянном доме среди тенистых деревьев, за которыми тянулись рыжие хлопковые поля. Он был глубоким стариком и давно болел — про него говорили, что он стоит одной ногой в могиле; он всегда носил шлепанцы. И вот он умер. Но его смерть не имела никакого отношения к свадьбе, и Ф. Джэсмин сказала только:
— Бедный дядя Чарлз, как это грустно.
Ее отец прошел за тусклую занавеску из серого бархата, которая отделяла помещение магазина от маленького пыльного закутка, где находились холодильник, полки с какими-то коробками и большой железный сейф, куда на ночь запирались от грабителей бриллиантовые кольца. Слышно было, как отец там ходит. Ф. Джэсмин осторожно уселась за стол возле окна. На зеленом листе промокательной бумаги лежали разобранные часы.
В ее жилах текла кровь часовщика, и прежней Фрэнки очень нравилось сидеть за отцовским столом. Она надевала очки отца, в которые была вделана лупа, и, нахмурившись, с
