Только таёжный мужик знает, как измятость трудом, преданность ветрам и морозам обостряет нехватку нежного, тёплого. И вроде бы бочки, бревна, мясо да кровь должны образ женщины уничтожить, похоронить под опилками, рыбьей чешуёй-слизью… А ничего подобного!
Вдруг подумалось: как здорово бы встретить любую девушку, одиноко выгуливающую собачку, пусть даже хозяйку «суки́», со всей её буржуазностью.
Сани мчались и происходило дальнейшее нагнетание уюта, красивости, от которого Андрею было бы другой раз и грустно, но не после Карпычева крепкого. В дальний незнакомый угол занесли его Сани, в царство каких-то особенно мелких и льдисто-ярких гирлянд, фасадов, глядевших совсем тортообразно, и тяжеловесных германских машин, блестящих и будто нагуталиненных. На одном, заманчиво прямом куске дороги он хорошо наддал ходу, как вдруг что-то пушистое, маленькое и белое выскочило прямо под сани, и визг раздался истошный.
– «Стой!» – Рука на Зеркальце лежала неизменно, и сани встали, резанув боком. А Андрей вытащил на свет подмятую собачку, склонился над ней и, умудрившись снова нащупать Зеркальце, толканул Сани: «Быстро домой! Воротам открыться, когда потребуется». Сани понеслись, а через мгновение из проулка выбежала навстречу высокая женская фигура в длинной шубе – есть такие светлые шубы, в объёмную рыбью ёлочку – как из пышного севрюжьего филе.
Белые волосы великолепно развевались.
Это была Эльвира.
Лицо раскрасневшееся. Выражение тревожное. Андрей нелепо стоял, держа на руках скулящую собачку.
– Что вы наделали! Я звоню участковому! Это вы? С кем вы были?
– Здравствуйте… По-моему, ушиб. Давайте, я свожу её…
– Нет уж. Извините. Так… Пойдёмте, несите… Мусечка… Кто с вами был? Называется: скрыться с места дорожно-транспортного происшествия.
– Да пьяный какой-то. Попросил подвезти. Это из «Русской Заимки». У них там праздник Мороза.
Всё произошло напротив её дома, двухэтажного, в дамском завитушечном стиле.
– Ну проходите… Куртка какая у вас… Охотники не такие уж и бедные, как вы изображаете в своих статьях…
Собачку положили в прихожей на диванчик с завитушечными деревянными частями – на таких в музеях сидят вахтёрши.
Андрею надо было разобраться с карманами. Телефон. Ключи. Зеркальце с собой, только незаметно вытащить из куртки и переложить в штаны. Всегда под рукой. Да и оставлять на вешалке опасно…
– Проходите.
Внутри дома был тот же завитушечный стиль с добавкой кукольности.
– Сейчас позвоню ветеринару. – Эльвира набрала номер: – Роман, зайдите срочно, пожалуйста. Жульен под санки попала.
Андрей вздрогнул. «Неужели она всё-таки видела? Хотя следы…»
Зашёл Роман, небольшой рыженький мо́лодец с матово-розовой кожицей и в запотевших круглых очках. Одна очковина поблёскивала. Андрей ощутил мгновенный прострел довольства от того, что на фоне этого «крота-альбиноса» выглядит поувесистей.
– Это Андрей Шляхов, писатель.
– Очень приятно! – словно не веря, улыбнулся Роман. – Над чем сейчас работаете?
– Над заказником.
– В каком издательстве ждать?
– Пока не думал. Возникли корректировки драматургии.
– Ну, что у нас? – Роман обратился к Жульенке. Та показательно заскулила, хотя до этого бодренько косила чёрным глазом и била хвостиком. Роман долго щупал собачку. – Ну да, небольшой ушиб.
Роман ушёл, а Эльвира, принесла из холодильника какой-то специальный сыр с минеральной плесенью, длинную бутылку чего-то вискообразного и узкие бокальчики – всё сразу: тарелка в одной руке, в другой бутылка за горлышко, бокальчики за ножки меж пальчиков….
– У меня такой шурум-бурум… – извинилась она, хотя порядок был идеальный. Всё стояло, лежало и висело, как по струнке: стулья с пухлыми сиденьями и завитушечным деревом, картинки в рамочках с чем-то чёрно-бело фотографическим – какими-то кроликами, корзинами. Всё регламентно-французское, словно не сама выбирала, а из руководства по уюту взяла.
Чем ближе оказывалась около него Эльвира, тем сильнее охватывало Андрея ликующее блаженство. Оба сидели на диване нога на ногу с бокальчиками. Между ними уютно лежала Жульенка.
– Какой породы ваша собачка?
– Котон-де-тулеар… Потомок мальтийской болонки… – Собачка словно услышала и заскулила… – По-другому, мадагаскарский бишон… Я выбирала локацию усадьбы, чтоб мои питомцы могли гулять… Но, видимо, чего-то не учла…
Андрей особо не слушал. Только смотрел. «Почти не накрашенная. Есть женские лица – как болванка под покраску. А грим убери, кроме костяка, ничего – глаза блёклые, с кроличьей розовинкой, верхние веки чахоточные… А тут самое страшное: и без покраски великолепна. Если хоть чуток на ресницы набросит – смерть настоящая…»
Теперь она сидела с ним совсем рядом, жуя жевательную резинку. Отпив из бокальчика и повернув к нему лицо, она посмотрела в упор своими длинными синими глазами, продолжая жевать. Он слышал запах резинки, которая была частью её рта, губ, зубов… Сильное лицо, челюсти, подбородок – налитые. Откинула голову на спинку дивана. Глаз сбоку – с притушенной синевой, с ресницами своими, прекрасными, которые никакой дождь не размочит, не отклеит… И волосы в хвостике… И никакой искусственной белизны, травленности, мертвящей нежную ость. Никаких угольно-чёрных бровей…
Выбивались из пейзажа только ногти – выпукло-длинные, словно накладные, и похожие на клюв какой-то тропической птицы… тукана какого-нибудь. …Тукан что-то искал на экранчике телефона. Когда нашёл, она встала и вышла. А через несколько минут появилась.
Две полоски глаз и тёмный рот. Углы вниз. Волосы распущены. В них что-то сверкнуло. Когда подошла и села рядом, долгим тягучим движением отвела, пропустила меж пальцев прядь, закрывющую ухо: открылась овальная серебряная серёжка в виде блесны («Голубая лисица» № 3, белая). Глаза подкрашены, губы – тёмные. Открытые плечи и чёрный стоячий воротничок-ошейничек… Руки обнажённые, грудь с началом ложбинки. И теплом олило: «Для меня. Это она для меня так…»
– Я оценил ваши серёжки, – сказал Андрей.
– Я в вас не сомневалась… У меня ещё есть «Шатуагва» и «Шекспир», ну это на выход…
– Так вот подходишь к девушке: вам какие серьги больше нравятся: вертушки или колебалки?
Она улыбнулась:
– Ну вот, вы не такой колючий.
Откашлялась и взяла бокал:
– Ну, с собачкой вам повезло. И я вам прощаю… Так что давайте выпьем, знаете за что? Андрей, вы делаете большую ошибку, что меня отталкиваете. И визиточку мою выкинули… – Видя, что Андрей удивился, добавила: – Да-да, мне всё про вас известно… Я ещё тогда хотела сказать, но при Снитенко не стала: вы меня всё-таки с кем-то путаете. Все эти нефёдовы, ласточкины, коваленко… – Она перечислила коммерсантов, которые тоже возили туристов. – Они другие. И вы думаете, что я такая же… хищница. Знаете, как горько узнавать, когда про тебя такое думают. – Она замолчала и замерла. Веки её покраснели. – Больно, – вдруг отрывисто сказала Эльвира и, прикусив верхнюю губку, несколько раз быстро кивнула. И снова верхнюю губку закусила.
– Ой господи… – тряхнула головой, мизинцем глаз протёрла.
– А! – сказала-отрубила, как топориком – отрывисто, с придыханием.
