Читаем без скачивания Черная метка - Патриция Корнуэлл

Уандер надел резиновые перчатки и подержал, изучая, ладони покойника, поворачивая их то в одну, то в другую сторону.

– Легче всего будет снять кожу с рук, – решил он.

Когда тело находится в таком плохом состоянии, верхний слой кожи соскальзывает как перчатки, и кстати, его и называют "перчатками". Уандер работал быстро, снимая кожу с каждой руки и натягивая ее на собственные руки в резиновых перчатках. Надев на себя, в каком-то смысле, руки покойника, он обработал каждый палец краской и накатал их на дактилоскопическую карту. Он снял кожу, аккуратно сложил ее на хирургическом подносе и стащил резиновые перчатки, прежде чем направиться к себе в лабораторию.

– Чак, положи это в формалин, – попросила я. – Кожу нужно сохранить.

Он угрюмо отвинтил крышку пластиковой банки.

– Давайте перевернем его.

Марино помог перевернуть тело лицом вниз. Там я тоже нашла грязь, в основном на ягодицах, и взяла с них мазки. Больше повреждений не было за исключением пятна на левой верхней части спины, которое казалось темнее, чем окружавшая его кожа. Я внимательно посмотрела на него через увеличительное стекло, стараясь заглушить собственные мысли, как делаю всегда, когда изучаю повреждения правильной формы, укусы или другие ускользающие от внимания улики. Этот процесс напоминал ныряние с аквалангом в условиях почти нулевой видимости. Все, что я могла сейчас разобрать, – это неясные тени и формы.

– Марино, видишь? Или это просто мое воображение? – спросила я.

Он поглубже вдохнул пары ментола из носовых фильтров и наклонился над столом. Долго вглядывался.

– Может быть, – ответил он. – Не знаю.

Я протерла кожу влажным полотенцем, и верхний слой – эпидермис – соскользнул. Плоть под ним, или собственно кожа, выглядела как намокшая коричневая рифленая бумага, запачканная пятнами чернил.

– Татуировка. – Я была почти уверена. – Чернила проникли в нижний слой, но я ничего не могу разобрать. Просто большое пятно.

– Как родимое пятно, – сказал Марино.

Я наклонилась, держа перед собой увеличительное стекло, и поудобнее установила хирургическую лампу. Раффин, надувшись, полировал металлическую поверхность стола.

– Давай попробуем ультрафиолет, – решила я.

Многополосная ультрафиолетовая лампа была очень простой в обращении и выглядела как ручной металлоискатель. Мы погасили свет, и я вначале попробовала длинноволновый ультрафиолет, держа лампу близко к интересующему меня месту. Ничто не засветилось, но показалось, что в пятне проскользнул оттенок пурпурного, и я подумала, что мы могли натолкнуться на "белые чернила". В ультрафиолетовых лучах все белое, например простыня на соседней каталке, светится, как снег в лунную ночь, и может приобретать синеватый оттенок из ультрафиолетового спектра. Я сдвинула переключатель вниз и попробовала поработать в коротковолновом диапазоне. Разницы я не обнаружила.

– Свет, – сказала я.

Раффин щелкнул выключателем.

– Я думал, татуировка будет светиться, как неоновая лампочка, – произнес Марино.

– Светятся флюоресцентные чернила. Но поскольку в них используются большие концентрации йода и ртути, вредные для здоровья, эти чернила больше не применяются.

Только после полудня я приступила к вскрытию, сделав Y-образный надрез, чтобы удалить грудину. Я увидела то, что и ожидала... Внутренние органы были мягкими и рыхлыми. Они буквально разваливались при первом же прикосновении к ним, и мне приходилось быть очень осторожной при их измерении и взвешивании. О коронарных артериях я могла сказать немногое за исключением того, что они не были закупорены. Крови не осталось – только гниющая жидкость под названием "кровянистый выпот", которую я собрала из плевральной полости. Мозг был разжижен.

– Образцы мозга и выпота нужно отнести в токсикологическую лабораторию для проверки на алкоголь, – приказала я Раффину, не отрываясь от работы.

Моча и желчь просочились сквозь клетки полых органов и исчезли, от желудка ничего не осталось. Но когда я отогнула мышечную ткань с черепа, мне показалось, я нашла ответ. У него были окрашены гребни и сосцевидные ячейки височной кости с обеих сторон.

Хотя нельзя было утверждать со всей определенностью, пока не поступят результаты токсикологической экспертизы, я почти точно могла сказать, что этот человек утонул.

– Ну как? – Марино вопросительно смотрел на меня.

– Видишь здесь пятна? – показала я. – Сильное мозговое кровоизлияние, случившееся, возможно, пока он боролся за свою жизнь, когда тонул.

Зазвонил телефон, и Раффин затрусил к нему.

– Когда последний раз ты имел дело с Интерполом? – поинтересовалась я у Марино.

– Пять, может быть, шесть лет назад, когда здесь высадился беглец из Греции и устроил драку в баре на Халл-стрит.

– В этом деле определенно есть зарубежные связи. Если он пропал во Франции, Англии, Бельгии или бог ведает где еще, в Ричмонде мы никогда этого не узнаем, пока Интерпол не проверит этого человека по своей базе данных.

– Ты говорила с ними? – произнес Марино.

– Нет. Это ваша работа.

– Ты не можешь представить, сколько полицейских надеются получить дело, связанное с Интерполом, но если спросишь их, что это за организация, они отвечают, что не имеют понятия, – сказал он. – Если хочешь знать, мне не нравится иметь дело с Интерполом. Они меня пугают – точно так же как ЦРУ. Мне даже не хочется, чтобы эти конторы вообще знали о моем существовании.

– Это смешно. Ты знаешь, что такое Интерпол, Марино?

– Ну да. Секретная служба.

– Это международная организация уголовной полиции. Страны-участницы совместно работают над раскрытием преступлений, советуются друг с другом. Вроде того, как работают детективы в твоем отделе.

– Тогда у них не должно быть дамочек вроде Брей.

Я наблюдала за Раффином, который держал в руках телефон. С кем бы он ни разговаривал, он старался, чтобы его не услышали.

– Телекоммуникация, закрытая всемирная сеть правоохранительных организаций... Не знаю, сколько смогу его терпеть. Он не только делает то, что хочет, но и гордится этим, – тихо сказала я, глядя, как Раффин вешает трубку.

Марино свирепо смотрел на него.

– Интерпол высылает закодированные цветом уведомления о разыскиваемых и пропавших, предупреждения и запросы, – продолжила я рассеянно, в то время как Раффин затолкал полотенце в задний карман хирургического костюма и выдвинул из шкафчика поднос для пилюль.

Он сел на табурет у сливной раковины спиной ко мне. Раскрыл пронумерованный коричневый пакет из плотной бумаги и вынул из него три флакона с болеутоляющим и два с сильнодействующим препаратом.

– Неопознанное тело помечается черным цветом. Черная метка, – объяснила я. – Обычно это подозреваемые с международными связями. Чак, почему ты делаешь это здесь?

– Я уже говорил, что мне не хватает времени. Никогда не видел, чтобы с трупами присылали так много таблеток. У меня шестьдесят или семьдесят, но все время звонит телефон, я сбиваюсь со счета, и приходится начинать все сначала.

– Ага, Чаки-малыш, – сказал Марино. – Понимаю, почему ты так легко сбиваешься со счета.

Раффин начал насвистывать песенку.

– С чего ты вдруг такой счастливый? – раздраженно спросил Марино, вто время как Раффин пинцетом клал таблетки на голубой пластиковый поднос.

– Нам будут нужны отпечатки пальцев, стоматологическая карта и все, что сможем получить, – обратилась я к Марино, взяв мышечный образец из бедра для анализа ДНК. – Все, что нужно туда послать.

– Куда послать? – не понял Марино.

– В Интерпол! – сердито бросила я.

Снова зазвонил телефон.

– Эй, Марино, возьми трубку. Я считаю.

– Чертовски тяжелая работа, – ответил тот Раффину.

– Ты меня слушаешь? – Я посмотрела на Марино.

– Да, – сказал он. – Некоторое время назад офицером связи в уголовной полиции штата работал один парень, и я помню, что часто приглашал его выпить пива или перекусить в соседнем баре. Ну, знаешь, просто из вежливости, а он даже не менял тон голоса. Я уверен, что нас прослушивали.

Я работала над образцом позвоночной кости, которую позже очищу раствором серной кислоты и отдам трасологам, чтобы они проверили ее на наличие диатомовой водоросли – крохотных микроорганизмов, встречающихся в воде по всему миру.

– Жаль, что не помню, как его звали, – продолжал Марино. – Он принимал информацию, передавал ее в Вашингтон, а те связывались с Лионом, где сидят все секретные агенты. Слышал, они переехали в какое-то страшное здание на тайной дороге, вроде пещеры Бэтмена. Заборы под напряжением, колючая проволока, охрана с автоматами и все тридцать три удовольствия.

– Ты смотришь слишком много фильмов о Джеймсе Бонде.

– Не смотрю с тех пор, как его не играет Шон Коннери. Кино теперь паршивое, а по ящику тоже не передают ничего хорошего. Не знаю даже, зачем я его купил.