Читаем без скачивания Святой закрывает дело - Лесли Чартерис

Это потребовало немало времени, но Святой терпеливо записывал слова, которые ему диктовал собеседник, между строками письма. Наконец все было закончено, и Саймон улыбнулся.

– И что же это значит? – спросил Роджер.

– Это значит, что я сейчас уезжаю.

– Куда?

– В дом на холмах, Бурее, Суффолк.

– Она там?

– Если, верить письму.

Святой передал ему письмо, и Конвей прочел слова, нацарапанные между строчками письма: «...Девушка помещена в укромное место в Суффолке... Бурее... дом на холме, находящийся достаточно далеко от деревни, чтобы не волноваться... на этот раз ошибки не будет...»

Конвей возвратил письмо:

– Я поеду с тобой.

Святой покачал головой:

– Извини, сынок, но тебе придется остаться здесь и присмотреть за нашим зверинцем.

– А если что-то пойдет не так, Саймон?

Святой посмотрел на свои часы. Они по-прежнему стояли. Он завел их и поставил стрелки по каминным часам.

– Я вернусь, – сказал он, – до четырех часов завтрашнего утра. Это с учетом возможного прокола шины, аварии и тому подобного. Если меня к этому времени не будет, застрели птичек и отправляйся на поиски.

Рассуждения Святого прервал скрипучий голос Мариуса:

– Вы хотите выставить себя дураком, Темплер? Вы же понимаете, что мои люди в Буресе получили приказание уничтожить заложницу в случае нападения или другой крайней необходимости.

Саймон Темплер подошел к креслу, посмотрел на Мариуса сверху вниз и сказал:

– Я допускаю это. У меня просто слезы льются при мысли о том, какой вы плохой генерал, Мариус. Надеюсь, вы понимаете, что если такое случится, то вы лишитесь первого и единственного средства угрожать мне? Но это лишь половина слабости в вашей блестящей схеме. Другая половина состоит в том, что вы будете молиться, чтобы я выиграл. Молиться, чтобы я победил, Мариус, молиться так, как вы еще не молились за всю свою мерзкую жизнь! Если я проиграю, то вернусь сюда и убью вас самым жестоким способом, который сумею изобрести. Это точно.

Он круто повернулся, хладнокровный, спокойный, решительный, и пошел к двери, словно намеревался прогуляться недолго по улице и вернуться. У двери он остановился, внимательно посмотрел на Мариуса и улыбнулся Роджеру.

– Удачи, старина! – пожелал тот.

– Риск, схватка и внезапная смерть, – негромко произнес Святой и добавил: – Будь осторожен. – Никогда его ослепительная улыбка не была прекраснее.

Глава 9

Как Роджер Конвей допустил небрежность, а Германн сделал ошибку

Когда шум автомобильного мотора затерялся среди других шумов на Риджент-стрит, Роджер Конвей пересек комнату, подошел к стоявшему у стены столику и налил виски. Но потом поставил стакан на стол, внезапно сообразив, что придется бодрствовать и быть начеку всю ночь. Тогда он достал сигарету и посмотрел на Мариуса. Гигант несколько апатично заговорил:

– С вашего позволения, я бы выкурил сигару.

Роджер поколебался:

– Это можно устроить, но рук я вам не развяжу.

– Тогда достаньте портсигар из нагрудного кармана.

Конвей достал сигару, откусил кончик, вставил ее Мариусу в рот и зажег. Мариус поблагодарил и спросил:

– А вы не желаете?

Роджер улыбнулся:

– Я принципиально не закуриваю у незнакомцев. Да, кстати, если увижу, что вы пытаетесь пережечь веревки, то с огромным удовольствием погашу сигару о вашу физиономию.

Мариус пожал плечами и не ответил.

Роджер закурил сигарету. Подойдя к телефону, немного помедлил, но потом набрал номер.

– Орест? Могу я поговорить с мистером Кентом?.. Привет, Норман! Да. Звоню на тот случай, вдруг ты беспокоишься о нас. Одному Богу известно, когда это кончится. Нет, с машиной все в порядке, насколько мне известно. На ней поехал Саймон... Я на Брук-стрит... Ну, Мариус похитил Пат... Боюсь, что так. Ее сняли с поезда. Ну а мы захватили Мариуса... Да, здесь. Я его охраняю. Мы узнали, где они держат Пат, и Саймон поехал за ней... Где-то в Суффолке. Тебе приехать? На чем? Для поезда поздно, "а в такое время машины не найдешь. Не знаю, что тут можно сделать... Слушай, я больше не могу говорить, надо следить за Мариусом и компанией... И тебе хватит... Точно. Ну, пока, старина!

Он повесил трубку.

Позднее ему пришло в голову, что Норман мог бы кое-что сделать, например, связать толстяка и длинного, которые уже пришли в себя и получили возможность свободно передвигаться. Их следовало связать до ухода Святого, но тому было не до пленников.

Роджер слишком хорошо знал и Патрицию и Саймона, знал достаточно об их отношениях, чтобы понять состояние Святого. Святой был в ярости, ярость эта уже с половины десятого кипела в нем, скрываясь за маской спокойствия, дерзости и терпения, а последней огненно-белой вспышкой этой ярости была его улыбка на прощание.

Прошло полчаса.

Роджер почувствовал, что проголодался. Он перекусил в буфете на вокзале, но прошло уже много времени. Надо отправиться на кухню поискать еды, подумал он, но тогда придется перед собой гнать под дулом пистолета всех троих пленников. А кухня маленькая. В тесном пространстве, пока одним глазом и одной рукой буду искать еду, меня можно застать врасплох и одолеть. Нет, риск слишком велик... Придется попоститься.

Он раздраженно посмотрел на часы. Четыре с половиной часа до назначенного Святым момента. Но вдруг времени потребуется больше? Святой должен сделать свое дело и вернуться, он мастер по части таких авантюр, а уж если он чего-нибудь об этих играх не знает, то и знать не стоит.

Если бы Норман решил приехать...

Роджер Конвей присел на край стола, неторопливо поигрывая пистолетом. Мариус молчал. Сигара его потухла, но он не просил огня. Толстяк скорчился в другом кресле и злобно смотрел на Роджера. Длинный тихо стоял в углу. Придя в себя, он так и не произнес ни слова, только следил за Роджером. Монотонно тикали часы.

Стало сказываться напряжение. Хотел бы он быть таким, как Святой? Тот голодным бы не остался, заставил бы пленников приготовить обед из четырех блюд, накрыть стол и прислуживать ему за обедом. Святой сумел бы заставить их заводить граммофон и выполнять все мелкие поручения. Возможно, Святой написал бы письмо и сочинил несколько лимериков в придачу. Его не смутило бы молчание и ненависть, светившаяся в трех парах глаз. Он бы веселился вовсю, отпуская всякие шутки на их счет.

Роджер же оставался молчалив и насторожен. У него никогда не возникало желания стать укротителем львов. Один в клетке с дикими зверями – вот на что сейчас похожи его ощущения, решил он. То же непрочное превосходство человека, та же непрекращающаяся настороженность и повиновение с ворчанием и рыком зверей и та же уверенность укротителя, что звери только ждут, ждут, ждут удобного момента для нападения. Эти люди-звери изучали его, копались, в его душе, молча искали слабости в поведении, постоянно готовые наброситься. Вся ситуация действовала Роджеру на нервы. Конечно, раньше или позже, наверняка они попытаются освободиться. Но как?

Такая неопределенность может длиться часами. Действие и противодействие, угроза и ответная опасность, рычание и кнут, молчание и настороженность в глазах. Как долго?

Вдруг толстяк разразился целым потоком слов на родном языке.

– Прекратить! – рявкнул Конвей, нервы которого были на пределе. – Если хочешь что-то сказать, говори по-английски. Еще раз – и получишь по уху вот этим пистолетом.

Но толстяк нарочито вызывающе опять заговорил на своем языке.

Роджер спрыгнул со стола, словно с раскаленной плиты. Он замахнулся на толстяка, а тот нагло уставился на него.

И тут это случилось.

План был великолепно прост.

На мгновение Роджер забыл, что только у Мариуса связаны руки. Ноги гиганта оставались свободными. Наклонившись к толстяку, Роджер легко поймался на приманку. Остальные поняли план действий. Спина Роджера оказалась вполоборота к Мариусу. Конвей услышал движение позади себя, но даже не успел обернуться. Ноги гиганта врезались ему в спину с такой страшной силой, что сломали бы позвоночник, если бы удар пришелся по нему. Но удар пришелся в бок, место тоже весьма уязвимое, и Роджер со стоном рухнул на пол.

Толстяк и длинный набросились на него, выбили из рук пистолет, сильно ударили в челюсть. Ничего не видя от боли, Конвей не мог ни вскрикнуть – к горлу подкатила тошнота, ни вдохнуть воздуха.

– Скорее развяжи меня, идиот! – прошипел Мариус.

Толстяк кинулся исполнять приказание, попутно бормоча бесконечные извинения.

Мариус резко оборвал его:

– Поговорим о твоем наказании позже, Отто. Возможно, вы несколько искупили свое слабоумие. А теперь свяжи его этой веревкой.

Роджер лежал не шевелясь. Непонятно почему, он был в сознании, но не мог пошевелить пальцем, ничего не видел. Только почувствовал, как связали руки. В разбитой голове гудело, и каждый удар пульса отдавался страшной болью; все тело его было сплошная боль с центром в точке, куда пришелся удар, а от этой точки к каждой мышце тянулись железные щупальца; разум его как бы висел высоко и в стороне над грохочущей чернотой. Он слышал и запоминал каждое сказанное слово.