— Было бы хорошо.
Нисса сразу же нахмурилась. Она молча наблюдала, как Леандрос водружал маленькое, щупленькое тельце сестры себе на плечо.
— Я думаю, что Ева скоро отдохнет, и тогда ты сможешь взять на руки меня.
Логика у младшей дочери Саванны была потрясающей, и взрослые не могли оставить этого умозаключения без внимания.
— Если ты устала, дорогая, я могу взять тебя на руки, — отозвалась Саванна.
Нисса еще больше насупилась.
— Я могу подождать, пока Евина очередь закончится. — И подтверждая верность своих слов, она поскакала по тропинке, по обе стороны окаймленной ровными рядами красивых фиговых деревьев. Леандрос медленно пошел за ней, тихо переговариваясь с Евой.
Обеспокоенная единодушным признанием, которое завоевал у обеих ее дочерей Леандрос, Саванна решила отстать от компании и медленно плелась позади всех. Как поведут себя дети в обществе Елены и Сандроса? Неужели она ошибалась, когда настаивала на отъезде из Греции? Нужно ли увозить их в Атланту от их многочисленных родственников, которые, возможно, способны окружить их своей любовью?
Сейчас она ясно поняла, почему, в случае передачи иска об опекунстве в суд, Леандрос окажется в более выигрышном положении. Но больше всего ее терзало глубокое чувство вины, что ей ни с кем не удалось завязать крепких дружеских отношений, теплоту которых могли разделять и ее дети.
Она поняла, что сильно отстала от шагающей впереди веселой тройки, когда Леандрос обернулся и обратился к ней по-гречески:
— Догоняй, детка!
Она нахмурилась: вольности в присутствии детей казались ей недопустимыми.
— Почему ты назвал нашу маму деткой? — спросила Ева.
— А как ты поняла, что именно я сказал?
Ева смотрела на Леандроса с выражением полного недоумения. Она низко оценивала ум и сообразительность Леандроса, но была слишком хорошо воспитана, чтобы заявить об этом открыто.
— Потому что я понимаю греческий.
— Ты говоришь по-гречески? — Заявление девочки казалось Леандросу невероятным.
— Конечно, говорю, — ответила Ева, пожимая плечами.
— И я тоже говорю, — гордо объявила Нисса. Он повернулся, чтобы взглянуть на Саванну.
— Ты учила их греческому?
Ему не следовало так удивляться, это не было восьмым чудом света. Саванна наконец-то догнала своих спутников и остановилась в нескольких шагах от Леандроса, на всякий случай сохраняя безопасную дистанцию.
― Да.
— Разве ты знаешь греческий?
— Трудно научить детей языку, которого ты сам не знаешь.
Ее саркастические замечания были ему явно не по душе.
Единственное, во что с ходу верили все Кириакисы, так это в то, что Саванна была повинна во всех смертных грехах человечества. Зачем потворствовать его любопытству и рассказывать, как она выучила греческий, а затем и обучила ему своих детей? За те три года, которые она прожила в Афинах, ей пришлось хорошенько потрудиться, чтобы овладеть родным языком страны, ставшей ей вторым домом.
Леандрос смотрел на Саванну, вытаращив глаза. Он был потрясен этим известием.
— Ты учишь детей моему родному языку?
Ну и самомнение! Как будто греческий был только его достоянием.
— Да.
— Но почему? — не мог угомониться Леандрос.
Она делала это только потому, что навыки в греческом могли служить ее детям надежной защитой от агрессивности их кровной родни. Она также свято верила и в то, что свободное владение языком не позволит их отцу лишить детей причитающейся им части наследства.
— Во-первых, мне самой нужна была практика языка, а во-вторых, это только пойдет на пользу девочкам в будущем. Знания еще никому не вредили, — уклончиво ответила она, не желая открывать ему причин, которые касались только ее.
— Дядя?
Леандрос обернулся на голос Ниссы.
— Да?
— А ты любишь детей?
Леандрос смотрел поверх головы Ниссы, взгляд его был прикован к Саванне.
— Очень.
— Ты ведь хочешь иметь детей? Ты сам так говорил, — тихо добавила Ева.
Он не отрывал взгляда от Саванны, казалось, глаза его посылали некие импульсы, которые она не хотела воспринимать.
— Да.
— А ты не хочешь двух маленьких девочек, которые уже родились? — спросила Нисса.
Потрясенная до глубины души, Саванна лишилась дара речи.
— Конечно. Я думаю, что просто превосходно иметь двух дочерей. — Он говорил так искренне, а взгляд его, обращенный теперь к Ниссе, был так нежен.
— Мы с Ниссой и есть дети, — объявила Ева. — Ты хочешь, чтобы у тебя было больше детей?
— Определенно. — И на этот раз Леандрос не только посмотрел на Саванну, он вытянул руку и погладил ее по животу. Легкое прикосновение его пальцев заключало в себе огромный смысл, ошибиться в понимании которого было невозможно. Он властно и настойчиво заявлял о своих правах на нее, и, да помоги ей, Господи, она давно уже была в его власти.
— Если ты женишься на нашей маме, то станешь нашим папой, правда? — спросила его Нисса, пока Ева просто наблюдала за разворачивающейся на ее глазах сценой.
— И вы сможете называть меня отцом, а не дядей.
Обе ее дочери, казалось, были в полном восторге.
— Мы с Евой решили, что если уж наш папа умер, то будет лучше, если ты снова выйдешь замуж, чтобы у нас был настоящий отец. Тот, который будет с нами играть и носить нас на руках, если мы устали.
Саванна закрыла глаза, чтобы не видеть радостных, счастливых, полных надежд глаз дочерей и довольной улыбки на лице Леандроса. Она явно была в тупике.
— Отличная идея! Хотите посмотреть на церковь, где нас с вашей мамой обвенчают?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Ева и Нисса с энтузиазмом откликнулись на предложение Леандроса полюбоваться церковью, и они еще целый час осматривали окрестности.
После заявления Леандроса о своих намерениях Саванна быстро развеяла иллюзии детей относительно своего согласия и объявила всем троим заговорщикам о своем нерасположении продолжать разговоры на данную тему.
На подходе к вилле ее вдруг охватило непривычное, но очень приятное чувство, что в этом доме ее ждут. Это вполне соответствовало названию виллы. «Калосоризма» означало «радушный, гостеприимный дом». Она никогда не чувствовала себя в полной мере комфортно в доме старших Кириакисов и никогда не была там желанной гостьей. То же самое происходило и в Афинах, в апартаментах Диона, абсолютно лишенных тепла и домашнего уюта. По сути, Дион так и остался убежденным холостяком, сопротивляющимся всем изменениям, которые вносила Саванна в интерьер теперь уже их совместной квартиры, чтобы сделать ее семейным гнездышком. А вот эта огромная, белая, стоящая на берегу моря вилла по необъяснимым причинам стала вдруг казаться ей ее пристанищем.
