Дата 22 апреля 1963 года стала поворотной в биографии нашего героя. Утром он собрал во дворце Шаумбург поредевшую когорту своих верных паладинов, надеясь мобилизовать их на то, чтобы в последний момент блокировать выдвижение Эрхарда на канцлерский пост. Те, однако, огорошили его свежей информацией: Шредер отказался баллотироваться в качестве альтернативного Эрхарду кандидата. На состоявшемся во второй половине дня заседании правления никакой дискуссии, по существу, не было: было решено рекомендовать фракции кандидатуру Эрхарда.
Заседание фракции ХДС/ХСС началось в три часа дня 23 апреля. Брентано сообщил присутствующим о решении правления. От имени фракции выступил Дуфхюс, он также поддержал кандидатуру Эрхарда, то же самое сделали взявшие слово за ним Шредер и Штраус. Диссонансом прозвучало выступление Аденауэра. «Мне грустно об этом говорить, — заявил он, — но я не считаю, что этот человек, с которым я проработал вместе четырнадцать лет и чьи достижения я полностью признаю, я не считаю, что он подходит для того поста, которого он добивается… Я считал своим долгом довести это до вашего сведения».
Фракция проигнорировала возражения Аденауэра. Было проведено тайное голосование. Из 225 поданных голосов 159 были за Эрхарда, 47 — против при 19 недействительных бюллетенях. Эрхард победил, Аденауэр проиграл. Победитель позднее отмечал, что Аденауэр вел себя по отношению к нему «не очень по-христиански». Это, конечно, верно, но следует иметь в виду душевное состояние проигравшего. Его бросили те, кого он считал своими друзьями и коллегами; он был обижен до глубины души: сперва его отрешили от должности нацисты, потом это сделали англичане, а теперь вот члены его собственной партии — партии, которую он создал и превратил в доминирующую силу на политической сцене Федеративной Республики. Но ничего не поделаешь — дело сделано.
Оставалась проблема ратификации франко-западногерманского договора. Первое чтение он прошел через два дня после достопамятного заседания фракции, знаменовавшего конец эры Аденауэра. Окончательное одобрение договор (разумеется, вместе с преамбулой) получил 16 мая. В промежуток вклинился таинственный эпизод с новой советской инициативой. Посол Смирнов намекнул в разговоре с бывшим послом ФРГ в Москве, Гансом Кроллем, что Хрущев проявляет интерес к достижению некоей договоренности по Западному Берлину. Кролль передал эту информацию Аденауэру, а тот пригласил Смирнова к себе в Рендорф для частной беседы. В ходе ее посол раскрыл свои карты: оказывается, Хрущев планирует визит в Бонн, чтобы обсудить один на один с канцлером германский вопрос во всем его объеме.
Трудно сказать, что скрывалось за этим демаршем. Во всяком случае, объем полномочий Аденауэра на возможных переговорах с Советами теперь, когда он уже был на грани отставки, стал сильно ограничен. Канцлер решил посоветоваться со Шредером, Кроне и Брентано. Все в один голос выразили мнение, что с этим делом следует подождать до прихода нового канцлера.
23 июня с визитом в Бонн и Западный Берлин прибыл президент США Кеннеди. Визит принял почти триумфальный характер. Президента везде встречали тепло и доброжелательно, особый отклик вызвала его проникновенная речь перед несколькими сотнями тысяч западноберлинцев, собравшихся на площади перед Шенебергской ратушей. Аденауэру, молча стоявшему на трибуне рядом с Кеннеди, со всей очевидностью было продемонстрировано, на кого возлагают свои надежды немцы, когда думают об обеспечении своей безопасности. Не на Францию, а на Соединенные Штаты — самую могучую в мире державу с ее таким молодым и энергичным лидером.
В личных беседах Кеннеди изо всех сил старался выглядеть дружелюбным и предупредительным. Он назвал Аденауэра одним из трех великих государственных деятелей «нашей эры» наряду с де Голлем и Гарри Трумэном (последнее вряд ли польстило канцлеру). Вместе с тем он счел нужным заметить, что не питает оптимизма относительно перспектив прямых германо-советских контактов и переговоров; отдавая себе отчет в том, что не может воспрепятствовать таковым в случае, если бы Аденауэр решился пойти на них, Кеннеди попытался косвенным образом отговорить его от такого шага. Американский президент вынес из бесед с канцлером интересное впечатление: Аденауэр вроде бы примирился с существованием ГДР, а значит, и с признанием ее де-факто.
Две недели спустя в Бонн прибыл де Голль. Визит последовал во исполнение того пункта только что ратифицированного двустороннего договора, который предусматривал проведение дважды в год взаимных консультаций на высшем уровне. Французский президент предупредил Аденауэра о возможных негативных последствиях его, Аденауэра, контактов с Хрущевым. С французской стороны было также констатировано, что пресловутая преамбула к договору плюс горячий прием, оказанный американскому президенту, плюс выдвижение кандидатуры Эрхарда на пост канцлера — все это стало теми факторами, которые значительно ослабили узы альянса между обеими странами. Еще перед отъездом из Парижа де Голль мрачно процитировал перед группой депутатов Национального собрания строки Виктора Гюго: «Я видел так много красивых девушек, а сейчас они, увы, уже в мире ином».
Во время разговора без свидетелей, состоявшегося 4 июля, Аденауэр выразил де Голлю надежду, что Франция продолжит осуществление своей независимой программы создания ядерного оружия. Поводом для этой ремарки стал тот факт, что три державы, обладавшие реальным потенциалом ядерного устрашения — США, СССР и Великобритания, — предпринимали в тот период усиленные попытки убедить Францию присоединиться к договору о запрещении ядерных испытаний в атмосфере, под водой и в космосе. Разработка этого договора была тогда одним из приоритетных пунктов в повестке дня советско-американского диалога в качестве одного из элементов общих усилий этих двух сверхдержав предотвратить дальнейшее распространение ядерного оружия. Карибский кризис, показавший обеим сторонам страшную перспективу, которая открывалась в результате бесконтрольной эскалации ядерной войны, как раз способствовал интенсификации этих усилий. В сложившихся обстоятельствах сторонам удалось быстро преодолеть свои разногласия, и 5 августа в Москве договор о прекращении ядерных испытаний в трех средах был подписан. Вскоре к нему присоединилось около сотни государств. Отказались подписать его Франция и Китай, зато свою подпись с готовностью поставило правительство ГДР.
Последний факт стал поводом для последней за период канцлерства вспышки аденауэровского темперамента. С его точки зрения, допустив ГДР к подписанию договора о запрещении ядерных испытаний, Запад продемонстрировал готовность признать ГДР в качестве нормального национального государства, а ведь он решительно противился этому все эти годы. В конце июля — начале августа 1963 года он провел ни много ни мало — восемь заседаний кабинета на эту тему и умудрился устроить выволочки всем подряд, кому «посчастливилось» попасть ему под руку, — заместителю госсекретаря США Уильяму Тайлеру, министру обороны Роберту Макнамаре и бесчисленному количеству американских и британских дипломатов. Он даже заявил Кроне, что готов уйти в отставку в знак протеста против «предательства» союзников.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
