тебе, Петр Андреевич, одна просьба — выяснить досконально, почему отключилась сигнализация в сберкассе? Завтра пришлю толкового эксперта. Но только чтобы ни одна живая душа об этом не знала. Ты, твой начальник розыска, наш эксперт. И если надо — можешь с Лапиной советоваться.
— Все понял, Игорь Васильевич, — серьезно сказал Замятин. — Лапина серьезная баба, правда?
— Правда. А Рогозина у нее увольняется. Хочет в городе работу искать. Проверьте ее связи в Зеленогорске. И тоже чтобы комар носа не подточил. Если за ней кто–то кроме Левы Бура стоит, они прохлаждаться долго не будут.
…Всю дорогу до Ленинграда ехали молча. Бугаев дремал на заднем сиденье, а Игорь Васильевич рассеянно глядел на мелькавшие в лесу дачи, на внезапно открывшиеся просветы среди сосен, за которыми серебрился залив и светились прерывистой цепочкой дальние огоньки Кронштадта. И перед глазами у него стояло лицо Зои Лапиной, той, давней Зои с Васильевского острова. Вернее, лицо ее дочери Тани…
…В блокаду Зоина тетка умерла в январе сорок второго, и Вера Сергеевна, мать Игоря, удочерила девочку. Корнилов хорошо помнил то время. Зоя перебралась к ним в комнату — теткин труп так и пролежал до весны на кровати, прикрытый зеленым байковым одеялом. Первое время они боялись ходить в «ту» комнату, но пришло, время, и нужда заставила — сначала взяли оттуда стулья, маленький ломберный столик для «буржуйки». Потом стали таскать подшивки старых журналов, книги. Однажды, вытаскивая из письменного стола ящики и вываливая их содержимое прямо на пол, Корнилов увидел небольшой револьвер в тонкой замшевой кобуре. Замша была золотистая и мягкая. Корнилову даже показалось, что она теплая. Расстегнув перламутровую кнопку и вынув револьвер, он замер от восхищения — темный вороненый металл отливал синевой, а ручка была перламутровая и напомнила ему мамин театральный бинокль.
— Оставь! — сказала Зоя. — Это папин. Тетя все время хотела бросить его в Неву — боялась, что когда–нибудь его найдут и нас всех арестуют. И папу тоже.
— Что ж не бросила?
— Жалела. Папе его подарили, когда он работал в Китае. За храбрость.
— И боялась, и жалела! — засмеялся Корнилов и тут же осекся, обернувшись на зловещий силуэт лежащей на кровати мертвой Зоиной тетки. Он спрятал револьвер в карман и показал Зое кулак: — Чтоб матери ни слова!
Они эвакуировались в июле. Кроме других документов требовалась справка санэпидстанции, и вместе с матерью они пошли в баню на углу Среднего и Пятой линии. Корнилову пришлось идти вместе с Зоей и матерью, — в бане были «мужские» и «женские» дни. Они попали на «женский», а день просрочки мог надолго задержать их отправку. Как ни странно было ему сейчас вспоминать, он совершенно не испытывал тогда ни стеснения, ни стыда! В густом пару, в гулком грохоте цинковых шаек, в гуле голосов у Игоря чуть–чуть кружилась голова не то от слабости, не то от сладкой истомы и блаженства, охватившего его, когда мать нежно водила мочалкой по исхудавшему, почти бесплотному телу. Зоя сидела напротив, безвольно опустив руки. Она намылила свои густые русые волосы, и, наверное, на большее у нее не хватило силы. Она не была такой исхудавшей, как Корнилов — молодая, почти развившаяся девушка с полной грудью. Уже потом, после войны, Игорь Васильевич слышал от одного известного медика, что некоторые люди, умирая от голода, совсем не выглядели как дистрофики…
Несколько лет Корнилова преследовало видение, сопровождаемое звуковыми галлюцинациями: шум бьющей из кранов воды, гулкое эхо женских голосов и нежная, обессиленная девочка с опущенными руками, сидящая напротив него и временами исчезающая — то ли в клубах пара, то ли из–за того, что он сам на секунды терял сознание…
Мать посадила их на Московском вокзале в старенький вагон пригородного поезда, с трудом помогла затащить два больших чемодана и несколько узлов с вещами. Обошла весь вагон в поисках попутчиков, которые помогли бы ребятам перетащить вещи на Ладоге. Но в вагоне сидели одни дети и старики.
— Управляйтесь, ребята, сами, — сказала она, едва сдерживая слезы. — И друг без друга — никуда. Вместе прочнее. Да и там тоже люди живут — без помощи не оставят. — Она расцеловала их обоих. Шепнула Зое: — Я запросы послала, может, и разыщутся твои родные.
Саму ее не отпустили с завода. Предприятие было огромное, каждый человек на учете.
…Корнилов хорошо помнил, как через неделю пути они остались совсем одни в незнакомом уральском городе. Три дня прожили в детприемнике, а потом молодой, вечно подмигивающий мужчина, которого все звали дядя Коля — эвакуатор детприемника, привез их и еще десятка три ребятишек на маленькую станцию, откуда надо было ехать на подводах в детский дом, затерянный в глухих пермских лесах. Приехали они на станцию ночью, никаких подвод еще не прислали, и пришлось ждать в пустом, холодном зале.
Вокруг дяди Коли увивались три довольно взрослых парня. Корнилову шепнул один из таких же, как и он, эвакуированных из Ленинграда ребятишек, что это «урки», уже не раз бегавшие из разных детских домов. И дяде Коле поручили спровадить их в очередной, подальше от станции.
Парни эти вели себя сначала довольно смирно, но потом откуда–то достали самогона и вместе с дядей Колей устроили пирушку. Захмелев, эвакуатор сказал мечтательно:
— Гармонь бы мне сейчас. Сыграл вам, заморыши, согрелись бы сразу.
Зоя, сидевшая рядом с Корниловым, обернулась к нему и шепнула:
— Игорь, у нас же…
Он не успел возразить ей, как Зоя крикнула:
— Дядя Коля, у нас с Игорем аккордеон есть. Поиграйте…
Этот аккордеон был Зоин, но когда мать собирала их в дорогу, не разбирала, что чье, и складывала вместе вещи, которые потом можно было бы продать или обменять на продукты.
— Давай, девочка, аккордеон, — обрадовался дядя Коля.
Вместе со своими молодыми прихлебателями он подошел к ребятам. Зоя сдернула с футляра сшитый матерью из старого одеяла чехол, расстегнула футляр… Вздох изумления непроизвольно вырвался у всех, кто сгрудился вокруг ребят. В этом холодном, заплеванном зале ожидания будто стало сразу светлее — отделанный розовым перламутром, аккордеон выглядел здесь словно чудо.
— Ну и вещь! — восхищенно прошептал дядя Коля. — За него и взяться–то боязно. — Он осторожно провел не очень чистой своей ладонью по перламутру, и Корнилову показалось, что в этом месте все потускнело. «Не видать нам больше аккордеона», — мелькнула у него мысль.
Дядя Коля наконец достал
