с потертым портфелем. О том, попал он или не попал в грабителей, Корнилов тогда особенно не задумывался. Только горевал, что револьвер свой в сене уж не нашел. Дорога и впрямь была тряская. Где–нибудь и выпал он в осеннюю грязь…
Месяца через три в их детдоме снова появился дядя Коля. Привез очередную партию ребятишек. Наткнувшись в коридоре на Корнилова, он круто развернулся и хотел было улизнуть, боялся, наверное, что Игорь спросит его про аккордеон. Но Корнилова интересовало совсем другое. Набравшись смелости, он окликнул дядю Колю, и тот нехотя остановился.
— Новеньких привезли? — как ни в чем не бывало спросил Корнилов. — Ленинградцы есть?
— Есть. Трое.
— А те? Что по дороге прошлый раз сбежали?
Эвакуатор усмехнулся, обнажив свой золотой зуб.
— Вон тебя кто интересует… Кентора блатная. Взяли их на станции с ворованными вещами. Теперь уже их не детский дом ожидает. Другой дом, паря.
— Всех троих взяли? — спросил Корнилов, и этим выдал себя дяде Коле с головой. Тот внимательно, словно впервые увидел, оглядел Корнилова злыми, с прищуром глазами и подмигнул по привычке.
— Здоровьичком, значит, ихним интересуешься? Ну, смотри, паря, смотри. Не столкнись с ними где–нибудь нос к носу. — Он, не прощаясь, повернулся спиной и пошел по своим делам.
…Через два дня, когда дядя Коля уже уехал, в детский дом пришел милиционер и долго сидел в кабинете у директора. Потом туда вызвали Корнилова.
Директриса Викторина Ивановна молча показала ему на стул. Корнилов сел.
— Этот, что ли? — спросил милиционер.
Викторина Ивановна кивнула.
— Мальчик, у тебя оружие есть? — спросил милиционер.
— Какое оружие? — глядя в пол, ответил Корнилов.
— Огнестрельное, — рассудительно сказал милиционер. — Из которого стрелять можно. Наган, например, или обрез. А может, мелкокалиберка.
— Нету у меня ничего.
— А говорят, есть.
— Кто говорит? — тихо спросил Корнилов, холодея от мысли о том, что могла проговориться Зоя.
— Люди говорят. Письмо написали в милицию, что ты пистолет прячешь. Зачем он тебе, мальчик? Фашист от наших мест далеко, это в Ленинграде мог бы пригодиться, а здесь ни к чему. — Милиционер говорил рассудительно, по–доброму, словно угадывая мысли Корнилова. Слезы против воли вдруг закапали у него из глаз, и он уже хотел все рассказать, но испугался — а вдруг дядя Коля соврал ему и он все–таки не промахнулся.
— Ну ладно, ладно, — ласково сказал милиционер, — не плачь. Все вы, дистрофики, такие чувствительные…
Он, как и тот подонок, назвал Корнилова дистрофиком, но столько сочувствия было в его словах, что теперь уже Игорь разревелся по–настоящему.
— Ну ладно, ладно, — милиционер встал, положил ему на плечо тяжелую руку. — Не реви, не реви. Отдохнешь у нас на свежем воздухе, на шанежках да на молочке, и повеселеешь. А обыск я все же сделать должен, — обернулся он к директрисе. — Пускай малец покажет, где постель и вещи.
— Вещи в бельевой хранятся, — сказала Викторина Ивановна.
— Ну вот и хорошо.
Они пошли вместе, и милиционер дотошно прощупал матрас и подушку на койке Корнилова, заглянул под кровать, в тумбочку.
В бельевую позвали и Зою — вещи–то были их общие. Викторина Ивановна сама открыла чемоданы, разворачивала перед милиционером каждую вещичку. Его внимание привлек набор десертных серебряных ножей. Ручки у них были расписаны чернью, да и вообще ножи походили на маленькие кинжальчики.
— Это уже непорядок, — сказал милиционер. — Это холодное оружие.
— Для фруктов ножички, — Викторина Ивановна взяла один, любовно провела по рисунку длинными пальцами, потом легко согнула лезвие. — Видите? Им и курицу не зарежешь. Серебро. Гнется.
— Под вашу личную ответственность, — насупившись сказал милиционер и ушел, на прощанье взъерошив отросшие после стрижки в санпропускнике Игоревы волосы.
Они хотели укладывать все вещи назад, в чемодан и узлы, когда Зоя вдруг сказала:
— Давай разложим отдельно. Твои и мои. Так проще.
Корнилов даже не нашелся, что ответить. Стоял соляным столбом и смотрел то на Зою, то на Викторину Ивановну. Ему казалось, что раздели они сейчас весь свой багаж — и жизнь пойдет совсем по–другому Тоже разделится, разбежится по сторонам. И дружба разделится.
— А надо ли, Зоечка? — спросила директриса.
— Так удобнее, — сказала Зоя. — Игорева мама обещала разыскать моего дедушку. А может, папа найдется. Вдруг срочно придется уезжать?
Викторина Ивановна сердито передернула плечами.
— Ну, делитесь, делитесь. — И, вынимая из узла пальто или платье, спрашивала: — Это чье?
— Мое, — говорила Зоя. И правда, почти все вещи были из имущества ее тетки.
— Мое. Мое. Мое, — монотонно звучал Зоин мягкий голосок.
— Да твое–то здесь есть что–нибудь? — вспылила Викторина Ивановна на Корнилова. — Стоишь как истукан. Язык проглотил?
— У меня в том чемодане коллекция марок, — показал Корнилов на большой коричневый чемодан. — И чемодан мамин.
— Чьей мамы? — горестно спросила директриса. — Она ведь теперь у вас общая. Она ведь и Зоечку удочерила.
— Моей мамы, — ожесточился Корнилов. И вспомнил еще про большой микроскоп, лежащий в одном из тюков. Микроскоп, правда, был из Зоиной комнаты, но уж очень ему нравился. Он и засунул–то его тайком от матери. — Микроскоп еще мой! И мамин платок пуховый. — Больше вспомнить он ничего не мог и так и остался бы со своими марками и микроскопом, завязанными в материнский пуховый платок, если бы Викторина Ивановна не ожесточилась и, уже не спрашивая Зою, не покидала на его сторону кое–что из вещей. Потом, когда Зоя через три месяца действительно уехала, разысканная дедом, эти тряпки Корнилову очень пригодились — весной было очень голодно, и он время от времени ходил с кем–нибудь из Своих новых друзей–детдомовцев в соседнюю деревню, выменивая вещи на теплые караваи хлеба, на большие замороженные круги молока — самого вкусного лакомства детдомовской поры.
Уехала Зоя, и распалась их временная семья. Осталась только до сих пор хранимая Корниловым справка: такие–то, брат и сестра, направляются в эвакуацию из города Ленинграда…
И на всю жизнь запомнил Игорь Васильевич урок с маленьким револьвером в замшевом футляре. «Маленькая красивая игрушка — а ведь на волосок, на волосок я был от того, чтобы совершить непоправимое», — часто думал он, особенно остро переживая эту давнюю историю, когда приходилось брать
