Добегите до ближайшего леска и принесите охапку дровишек посуше! Мы подождем.
Гюрг развернулся и стал прямо перед ней, лицом к лицу – вспомнил, наверное, что вода и камень долбит:
– А с тобой-то что, Варвара? Кто тебя подменил? И главное – почему ты так торопишься удрать с этой планеты?
Она было бесстрашно подняла на него глаза, чтобы сообщить наконец, кто ее подменил, может и сам того не зная, – и вдруг осеклась, словно дыхание перехватило: удрать с этой планеты… Все ты перепутал, командор, все угадал с точностью, да наоборот, альбатрос ты далекого космоса! Полжизни она бы сейчас отдала, полжизни и усы в придачу, только чтобы остаться здесь подольше, потому что удрать отсюда – это значит до первого буя, а там ей налево, а ему направо, то есть одной на Тамерлану, а другому – в подпространство. И все. И что толку, что вперед и только вперед, если каждый пойдет этим путем в одиночку?
– Смотри, Варька, – добивал безжалостный голос, – это, конечно, достойно и доблестно – рваться обратно на Степаниду, где любимая профессия, долг перед человечеством и лягушки недоспиртованные. Но однажды ты проснешься и волком взвоешь, когда представишь себе, что мы сейчас пировали бы, и руки по локоть в этой самой информации, да что по локоть – мы купались бы все втроем, как в золотых пузырьках, как в пене янтарной…
И тут только до Вуковуда, который медленно выписывал восьмерки от одной стены до другой, точно гепард мышастый, начало что-то смутно доходить. Колдовское, медовое море Тамерланы, которую никто еще не осмеливался звать Степухой, всплыло в памяти. И никаких троих в этом море. Только двое.
Он плавно и хищно развернулся и вдруг бесшумно и бессуетно возник в единственно необходимой точке – как раз посередине между командором и девушкой.
– Вот что, стратег… – проговорил он проникновенно и ничего больше добавить не успел: сверху ухнуло и застучало по головам и плечам, упруго и небольно.
Охапка требуемых ветвей. И не вовремя – ох как не вовремя, потому что и ей почудилось недосягаемое море ее Степухи.
И невзвидела света белого молодая дочь купецкая, красавица писаная… Гибкий ствол, оказавшийся в руках Варвары, с тяжелым резиновым хлюпаньем припечатывался к заветной двери, и черные полосы косо ложились на золотые иероглифы, перечеркивая их, а с губ девушки срывались отчаянные и неожиданные слова:
– Да закрывайся же ты, проклятущ-щая… закрывайся, чтоб тебе синим огнем сгореть, закрывайся, пока я не передумала…
Пол под ногами меленько задрожал.
– Как не помочь слабой женщине, – криво усмехнувшись, проговорил Гюрг и пнул дверь сапогом. – Закрывайся, тебе говорят, во имя всех мартышек Вселенной…
Пол дрожал ощутимо, но не заметно было, чтобы пандус начал подниматься.
– Зажги! – крикнула Варвара Вуковуду.
Ни секунды не колеблясь, он наклонился к охапке чартарумского валежника и щелкнул зажигалкой. Слабый огонек скользнул по ветке, оттенился дымком. Запахло. Варвара скрипнула зубами – сырые все-таки, откуда скочу знать, что такое валежник для настоящего костра… Она бросила свое занятие и, опустившись на колени, принялась раздувать пламя. Нежная кожица на ветвях набухала пузырями, они шипели, лопаясь, и выбрасывали колечки пара, сладко-цитрусового, земного (ощущение ложное, запах имеет совершенно иную сенсорную характеристику…), а пол под горящими ветками начинал слабо светиться, но это было видно только ей одной (доложить об опасности проплавления перекрытия…); сейчас она раздует огромный костер, каких чартары еще не видывали… Чартары! Словно вызванные ее мыслью, они возникли разом по обоим краям спуска и некоторое время жадно вглядывались в то, что происходило внизу, и их широко раскрытые желтые глаза словно втягивали, впитывали в себя чудо пребывания на их молодой еще земле этих троих, столь схожих с ними самими и столь отличных… Глаза разгорались кошачьим огнем, зеленели; вцепившиеся в осыпающийся край, когти нервно драли корневища жесткой травы, и хищная сила накапливалась в выгибающихся, напружиненных хребтах, и не надо было никакого сигнала, просто переполнилась мера этого накопления, и они ринулись вниз, падая мягко и умело, сразу же отскакивая, и – бочком-бочком, по кругу, вокруг этих чужаков – на полусогнутых, с прижатыми к поджелудочной железе передними лапами, слишком похожими на человеческие руки.
А земля под ногами уже выгибалась и ходила волнами, и все вверх и вверх, даже непонятно, почему сладко подташнивает, как при падении; черный порог с золотыми крапинами уплывал вниз, тонул во тьме, и главное было – не свалиться туда, в эту щель между движущимся клином и иссеченной черными тигровыми полосами дверью; но чартары все прибывали, все валились сверху, как бурые валенки, и копошащаяся стена мохнатых тел заслоняла уже все и всех, а удушливый запах был так плотен, что теснил к краю, как вполне материальный, вещественный нож бульдозера, и Варвара, запрокидывая голову, все отодвигалась и отодвигалась, пока ноги ее не скользнули в щель, и она, отчаянно цепляясь за что попало, полетела вниз вместе с жаркими извивающимися телами, за которые она пыталась удержаться. Она не увидела, а скорее почувствовала, как рядом с ней обрушился Гюрг и принялся хватать чартаров и вышвыривать их обратно; он выпихивал их во все сужающуюся щель, а она даже не в силах была крикнуть – сверху навалилось столько, что невозможно было сделать необходимый перед криком вдох.
Собрав последние силы, она попыталась выбраться из-под массы навалившихся на нее мягких шерстяных туш, но единственное, что она смогла, это разглядеть где-то в недосягаемой вышине тающую полосочку света, которая была сейчас для нее всем – и жизнью, и Вселенной, и тем человеком, которого она наконец нашла этой ночью и так и не смогла остаться рядом с ним.
И тогда в ответ ненужное большое колдовское чутье донесло до нее все отчаяние, всю боль Вуковуда, тоже осознавшего, что он ее теряет. Ни сил, ни мужества больше не оставалось, и она закричала, хотя голос ее не мог пробиться сквозь толщу копошащихся, удушающе смрадных тел:
– Вуки, где же ты, Вуки, да помоги же мне, Вуки, Вуки…
А потом было беспамятство, в котором она, уже ничего не видя и не слыша, продолжала инстинктивно отбиваться, пока не пришло полное оцепенение; сколько оно продлилось, определить было совершенно невозможно, но когда сознание разом вернулось, первое, что захлестнуло, – радость. Можно было свободно дышать! Еще не открыв глаза, Варвара потянулась и тут вдруг ощутила в руках что-то мягкое и ворсистое. Шкура? Когда это она успела? И мгновенный липкий ужас: да ведь это же шкура чартара!
Она взвизгнула и, оттолкнув от себя этот жуткий трофей,
