Что помешало ему? Это ведь и приказ монарха, и его собственная позиция, что уберегло Думу? Как и в случае со Столыпиным, вновь на защиту прав Думы встал премьер.
Не говорит ли это в пользу давнего наблюдения, что сильное, авторитетное правительство возможно только при наличии сильного полноправного парламента? Что коллективный разум власти исполнительной может обрести жизнь только при наличии авторитетного соборного законодательного органа, и оба эти органа могут стать гарантом права, закона, преградой для самовластия.
Министр сообщает императору, что предложенные меры не осуществлены, ибо Совет министров не одобрил их12. Как вспоминает В. Н. Коковцов, он отсоветовал императору пойти на крайне опасные действия и в таком же духе высказал свое решение министрам. Одной из причин своих действий Коковцов называет необходимость считаться с возможной резко негативной реакцией западноевропейской, особенно французской, общественности. В странах с прочными конституционными, парламентарными традициями антидумские маневры, конечно же, были бы осуждены. А в те дни Коковцов вел переговоры с банкирами Парижа о заключении нового, как он говорит, небывалого займа (3 млрд рублей в течение 6 лет)13. Но дело было не только в финансах, не только в учете европейского общественного мнения, но и в реакции мнения российского, русского возмущения. План роспуска Думы, ставший известным в кругах журналистов, которые всегда имеют свои «авторитетные и компетентные» источники информации, был решительно осужден на страницах «Нового времени» — одной из самых распространенных газет. В редакционной статье «В чем выход?» говорилось, что идея роспуска Думы или превращения ее в совещательное единомысленное с правительством учреждение — это безнадежная глупость, которая могла возникнуть у рептилий, «в бесшабашных мозгах». Думу надо беречь, равно как нельзя позволять рептилиям упразднять Совет министров. Понимание органичной взаимосвязи между сильной Думой и авторитетным Совмином, право же, самое ценное в позиции газеты14.
Может показаться удивительным, но оппозиционная кадетская «Речь» в оценке действий Н. А. Маклакова заняла позицию, во многом совпадающую с «Новым временем» — правым, монархическим, а то и «реакционным», «шовинистическим органом», по оценкам тех же кадетов. «Речь» ставила вопрос, а почему сторонники нового государственного переворота, замысленного Маклаковым, полагают, что Четвертую Думу будет разогнать легче, чем Первую и Вторую. И отвечала: они исходят из убеждения о бесславии, бесплодности Третьей Думы. И все же, заявляет «Речь», Дума не исчерпала своих возможностей, она перестраивается, переходит в открытую оппозицию власти и на этом пути обретет силу, вернет доверие и поддержку избирателей. Отчаянные усилия фигляров, задумавших повторить переворот 3 июня, не будут иметь успеха15.
Позже Маклаков-депутат вспоминал, что правительство перед войной перешло в прямое наступление на законодательные права Думы…16 Это близко к правде. Но ведь и Дума прежде всего заботилась о том, как бы поскорее и половчее обуздать императора. Обе стороны были поглощены борьбой за власть, на иное уже и времени недоставало.
Вторая сессия, как и было намечено, началась 25 октября 1913 г. Ее основное назначение — обсудить и принять бюджет. По закону страна должна начинать новый год с утвержденным законом. Бюджет, или, как его официально именовали тогда, Государственная роспись доходов и расходов, был своевременно, как гласил закон, к октябрю подготовлен министром финансов Коковцовым, который вспоминает: «Конец лета и начало осени 1913 г. ушли у меня на сметную работу. Мне надо было закончить раньше обычного времени, так как я решил немного отдохнуть. Я старался всячески подгонять сметную работу, да она и шла как-то более спокойно, на этот раз. Пришлось идти шире в расходах почти по всем ведомствам. Споров было значительно меньше, финансовое положение выглядело вполне устойчивым, доходы поступали очень хорошо, урожай ожидался очень благоприятный, самые спорные сметы, таковы военные, были почти предрешены прежними постановлениями (императора. — А. С.). Я смог свести сметные итоги задолго до законного срока и уже 12 сентября выехал в Крым (в Ливадию) с моим очередным докладом».
В Ливадийском дворце премьера ожидал приветливый и даже ласковый прием, доклад по бюджету вызвал даже «больше интереса, чем раньше, государь входил во все частности» и говорил не раз: не бойтесь задержать, утомить меня, я здесь свободен. Это не то, что в Петербурге, и даже рад больше уделить внимания делам17.
Итак, бюджет был готов, получил одобрение императора, Дума начала работу, но не с обсуждения государственной росписи. Правительство решило в соответствии с планом Н. А. Маклакова в начале «прочной рукой» решительно направить работу в послушное русло, сбить ее оппозиционный задор, прежде всего подавить стремление к самостоятельной законотворческой работе, свести на нет ее право на законодательный почин, то есть не сразу, не вдруг, а постепенно придать ей совещательный характер, всецело заняв ее обсуждением внесенных правительством законопроектов. Это был, как выше отмечалось, проект о печати, сразу же переданный в комиссию вместе с проектами думских фракций. Но в основном Думу загрузили «вермишелью», «прочной руке» так было более удобно действовать, не привлекая повышенного внимания публики.
Нападения были, свидетельствует Милюков, большей частью мелкие, технические, мало понятные для страны, и сессия казалась бесцветной. Но в общем ходе событий эта борьба уже была повышенного тока18.
Эти замечания дают ключ к пониманию всей внешне бесцветной, мелочной, но содержащей глубокий внутренний смысл полемики на второй думской сессии.
Попробуем взглянуть на эти мелкие, технические нападения «исторической» власти на Думу, идущие по линии умаления ее законодательных прав. Нельзя полностью согласиться с заявлениями тех депутатов и журналистов, которые считали вторую сессию самой бесплодной, бессодержательной за всю десятилетнюю историю русского парламента. Но они правы в главном. Портфель Думы был почти пуст, заседаний было мало, потому что нечего было ставить на обсуждение, так утверждала милюковская «Речь»19.
«Настроение в Думе самое безнадежное, — пишет в январе 1914 г. один из чиновников думской канцелярии, — полный маразм во всех партиях. О каком-либо плане работ, об общем направлении думской деятельности нет и помина. Ни один из депутатов не высказал (в личной беседе) оптимизма»20. В письмах самих депутатов действительно оптимизма нет. «В Думе ерунда, — пишет национал-патриот А. И. Савенко. — Дума разделилась как раз пополам, ни тпру ни ну. Левое крыло будет проваливать то, что нам нужно, а мы будем проваливать то, что им нужно»21.
Другой депутат эти же мысли выразил в более крепких выражениях: «В Думе кабак, в комиссиях нет кворума, в общем собрании болтают вздор и настроение балаганное. Вера распалась — борьбы нет. В речах нет огня, нет задора, нет
